Укушенная (ЛП) - Грей Джордан Стефани

— А Шеп? — спрашиваю я.

— Шеп… — Она фыркает и понижает голос, чтобы он не смог её услышать. — Он — сын герцогини Соединенных Штатов и инструктор будущей королевской семьи оборотней. Я бывшая преступница, работающая при дворе Королевы Волков. У нас ничего не получится.

Я смотрю на Сина. Он перешёл от кружения Порции к кружению Майлза. Они вместе смеются, и смех звучит искромётно. Я скучаю по нему. Так сильно, что это причиняет боль.

— А что, если бы это было возможно? — шепчу я.

Син снова смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает желание. Я поворачиваюсь к Уне. Она печально пожимает плечами.

— Я не должна ему нравиться. Это довольно предосудительно с его стороны, тебе не кажется? Это пятно на его репутации.

— Уна, ты моя любимица в этом зале. Он, наверное, будет так рад, если танцует с тобой.

Она смотрит на меня полными слёз глазами, и её эмоции так быстры, так ощутимы, что я спотыкаюсь. Её рука касается моей.

— Ты заслуживаешь всего мира, Ванесса. Всё… скоро все наладится. Я обещаю.

— Спасибо, Уна. — Я подталкиваю её ногой, и у меня перехватывает дыхание от искреннего обожания. Я бы не выжила здесь без неё. Ни дня. Надеюсь, она это знает. Надеюсь, она знает, как много она для меня значит. Но я не могу сказать всего этого на этом балу, перед сотней оборотней. Поэтому вместо этого я говорю: — Ты заслуживаешь счастья. Если Шеп хочет тебя, а ты хочешь его…

— Мы поцеловались, — выпаливает она, а затем взвизгивает, когда оглядывается на танцпол и замечает, что инструктор Шепард ушёл.

— Уна, — произносит низкий голос позади нас. Я показываю ей язык, прежде чем мы поворачиваемся, хотя, наверное, мне следовало взять её за руку. Кажется, она действительно может упасть в обморок.

Инструктор Шепард стоит между деревьями и протягивает к ней руку. Его обычный строгий тон сменяется более мягким. Любящим.

— Не могла бы ты… Мог бы я, возможно,… То есть, не окажешь ли ты мне честь…

Уна поднимает на него глаза — очень высоко, потому что он примерно на два фута выше её, — и её щеки вспыхивают. В её голосе слышатся резкие нотки, когда она хватает его за руку и притягивает к себе. Он отступает на шаг, застигнутый врасплох, когда она говорит:

— О, тогда очень хорошо. Но только не рядом с королевами. Я не хочу проявить к ним неуважение.

— Конечно. — Он кивает, и его кожа тоже заливается румянцем. — Я бы и не мечтал о них… я имею в виду, я бы и не мечтал об этом. — Он шаркает за ней, когда она ведет его в гущу веселья, и он ни на секунду не отводит от неё взгляда. На самом деле, не думаю, что он вообще заметил меня. Уна оборачивается, и я посылаю ей воздушный поцелуй. Другой голос — мужской, хрипловатый и грубоватый — пугает меня.

— Ты слишком хороша, чтобы стоять здесь в одиночестве. Ты заслуживаешь восхищения.

Мне не нужно оглядываться, чтобы знать, кто говорит. Жар обжигает мою спину, и он подходит ближе, пока наши тела не сливаются воедино, как два последних кусочка пазла. Мне так хочется прижаться к нему. Позволить мечтам о нашем совместном времяпрепровождении увлечь меня. Но…

— Тебе не следует здесь находиться, — говорю я, не оборачиваясь.

Син проводит рукой по моему затылку, откидывая кудри, и его прикосновение задерживается на моей обнажённой коже. О Боже. Он чувствуется так хорошо. Он всегда чувствуется так хорошо. Он кладёт другую руку на статую рядом со мной, и я замечаю вены, бегущие вдоль его запястья, его ловкие пальцы. Меня охватывает ледяной озноб, подозрительно похожий на страстное желание.

— Смотреть на тебя сегодня вечером — пытка, — шепчет он мне на ухо. — Мы не разговаривали несколько недель. Я был несчастен.

— Мы же договорились, — возражаю я. — Однажды вечером, помнишь?

И это несправедливо. Несправедливо, что именно я должна напоминать ему об этом, когда больше всего на свете хочу поцеловать его. У меня были недели, чтобы вспомнить ту ночь. Его руки, губы, язык. Недели, чтобы вспомнить его мрачные слова поклонения, мыльные пузыри на нашей коже, нежность и обожание, с которыми он заботился обо мне. Я люблю его.

Я люблю его, и это разрушает мою жизнь.

— Я чувствую себя капризным, — говорит он, будто этого достаточно для объяснения.

— Как подобает принцу.

— О, конечно, — соглашается он с тихим смешком. Этот звук проникает мне в душу, и я вздрагиваю. — В конце концов, я должен давать людям то, чего они хотят.

Слово «хотят» жёстко встаёт между нами, и я напрягаюсь под его напрягшимися мышцами.

— А что, если я приглашу тебя на танец? — шепчет он, и я представляю, как его бордовый взгляд становится жарче и ярче в темноте. Слава богу, мы стоим на окраине леса. Слава богу, нас больше никто не видит. — Гипотетически, конечно.

— Я бы сказала «нет». — Мой голос срывается, когда его рука скользит по моей спине. — Гипотетически.

— Что, если я скажу тебе, что за всю историю нашего мира никто не был так прекрасен, и я могу умереть, если больше никогда к тебе не прикоснусь?

— Я бы сказала тебе, что прямо сейчас ты прикасаешься ко мне.

Син прищёлкивает языком.

— Это чисто гипотетически, дорогая. — Его рука обхватывает мои ягодицы, а пальцы впиваются в мою плоть. Это мучительно, и мои ноги дрожат от желания. Я хочу повернуться. Я хочу поцеловать его. Я хочу прикоснуться к нему.

Я не могу.

— Ты портишь вечеринку, — бормочу я. — Я прекрасно проводила время, пока не появился ты со своей раздражительностью.

— Не лги мне.

— Как будто ты можешь сказать.

Пауза. Вдох.

— Я всегда могу сказать, Ванесса. Это ты.

Это ты.

Это заявление — и стоящие за ним чувства — разрывают мне сердце. Я оборачиваюсь. Глупо. Глупо. У Сина перехватывает дыхание, и я заставляю его отойти подальше в тень деревьев.

— Для принца ты такой…

— Красивый? — спрашивает он. — Лихой? Обходительный?

— Тупой. — Я прижимаю руку к его груди, и он хватает меня за запястье, удерживая на месте. Наши сердца бьются в унисон. Я прижимаю его спиной к твердому стволу дуба, и он лукаво ухмыляется.

— Если это моё наказание, — он обхватывает меня рукой за талию и притягивает к себе, — пусть будет так.

Он смотрит на меня сверху вниз.

Я смотрю на него снизу вверх.

Я едва могу дышать. Магия и звездная пыль кружатся вокруг нас; деревья тихо шелестят листьями. Вдалеке звучит музыка, и я знаю, что другие всё ещё существуют. Двор. Королевы. Но я была несчастна без него. У меня здесь почти ничего не осталось. Син заправляет прядь волос мне за ухо и наклоняется ближе, его губы едва касаются моих.

— Ты… ты ел вишневую тарталетку, — шепчу я ему в губы. — Ты опьянён вожделением.

— Да, — говорит он, и эта ложь сжигает меня на месте. — Всё это неправда. — Ложь. — Ты не снилась мне по ночам. — Ложь. Он целует меня, и мой живот сжимается. — Я не представлял, как твои великолепные губы обхватывают…

— Син, — выдыхаю я.

Его глаза горят.

— Попроси меня.

— О чём?

— О чём угодно, Ванесса. Обо всём грёбаном мире. — Он проводит рукой по моему бедру, по талии, по изгибу груди. — Попроси меня. Позволь мне быть эгоистом. — Его язык скользит по моей нижней губе, и он стонет. — Позволь мне овладеть тобой.

Музыка резко обрывается. Это окончание песни. Окончание этого момента. Я отрываюсь от Сина и отступаю назад, когда вспоминаю всё — Селесту, Уну, Эви, королеву Сибиллу, унижение перед двором, — вспоминаю, как дорого мне обходится потеря тех, кого я люблю. Я оглядываюсь назад и вижу, что оборотни продолжают есть, пить, целоваться и танцевать. Даже Уна и инструктор Шепард кружатся под внезапную медленную мелодию.

— Мы не можем, — говорю я.

— Знаю, — говорит Син.

И мы смотрим друг на друга — принц и изгой, — как два персонажа греческой трагедии.

— Т-ты должен уйти, — выдавливаю я, потирая руки от холода, вызванного потерей близости с ним. — Я уверена, что вы с Эви должны танцевать.

Он тихо ругается, не отрывая от меня взгляда. И, похоже, он собирается подарить мне весь мир. Здесь и сейчас. Он выглядит так, словно может украсть фонарь с дерева и поджечь весь лес. Я думаю, я люблю тебя.