Лотос и роза - Марья Зеленая
Три молитвы в день — утром, в обед, вечером. Колени начинали ныть через десять минут. Через двадцать боль становилась невыносимой. Хотелось застонать, но Виктория сжимала зубы, терпела, считая трещины в камне.
Между молитвами — скука в павильоне, безвкусная еда. Виктория сидела у окна, смотрела на лотосы в пруду. Рыбы скользили в прозрачной воде — золотые, белые, красные. Птицы прыгали по ветвям, пели, чистили перышки. Жизнь продолжалась — спокойная, безмятежная. А она сидела за решеткой и смотрела на эту жизнь, как смотрят на картину в музее — красиво, далеко, недоступно.
Думала о Ричарде, о Шанхае, о том, как оказалась здесь. О Юньфэе. Где он сейчас? Помнит ли о ней? Ищет ли способ спасти? Мысли крутились по кругу, не давали покоя, но и не приносили ответов.
Вечерняя молитва. Снова колени, снова камень, снова боль. Ужин. Темнота. Виктория лежала, ждала сна — он приходил лишь под утро, когда усталость становилась сильнее тревоги.
На следующий день все повторялось.
На молитвах она видела десятки женщин. Они смотрели на нее — украдкой, исподтишка. Отводили глаза, когда Виктория поднимала голову. Перешептывались за спиной.
Но никто не подходил. Никто не пытался заговорить, показать хоть каплю участия. Но даже если бы кто-то и подошел… Виктория не знала ни слова по-китайски. Они не знали английского.
Одиночество было абсолютным. Глубоким, всепроникающим, когда стоишь среди нескольких десятков женщин и чувствуешь себя единственным человеком на Земле.
Хун не приходил в ее павильон. Ни ночью, ни днем. Присутствовал лишь на молитвах — далекий, погруженный в безумие. Страх, что терзал Викторию в первую ночь, притупился. Не исчез, просто залег на дно, превратившись в тупое ожидание неизбежного.
Он придет. Рано или поздно. Дверь откроется, он войдет, и тогда…
Но не сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Может, через месяц.
А может быть, никогда?
* * *
Время между обеденной и вечерней молитвой тянулось как смола. Виктория сидела у окна, смотрела сквозь решетку на сад. Лотосы качались на воде, широкие листья блестели на солнце. Рыбы скользили между стеблями, и от их движений расходились круги.
Дверь распахнулась без стука.
Вошла служанка, склонилась в поклоне. Объявила что-то нараспев — те же слова, что Виктория слышала в молитвенном зале каждый раз перед входом той важной дамы. Той, перед которой все падали на колени.
Сердце екнуло, забилось быстрее. Виктория опустилась на колени — привычка уже выработалась за эти дни.
Дверь распахнулась и вошла женщина — та самая, с молитв. Лицо суровое, умное, властное — лицо госпожи, привыкшей повелевать. За ней следовала женщина помоложе, в простом сером платье.
Дама остановилась посреди комнаты, посмотрела Викторию сверху вниз. Взгляд холодный, как лед на зимнем пруду. Виктория уставилась в пол, чувствуя на себе тяжесть этого взгляда.
Служанка в сером шагнула вперед и заговорила — медленно, с акцентом, подбирая слова:
— Это… госпожа Лай Сийинь. Старшая жена Небесного Царя.
Виктория вздрогнула. Английский! Первый раз за все эти дни кто-то говорит на ее родном языке! Вскинула взгляд — на переводчицу, на Лай Сийинь.
— Помогите мне! — отчаянно вырвались слова. — Пожалуйста! Я не хочу быть здесь!
Переводчица повернулась к Лай Сийинь, заговорила по-китайски. Та слушала, лицо не изменилось ни на йоту — ни удивления, ни сочувствия, ни жалости. Каменная маска. Ответила — несколько фраз, тон ледяной, отстраненный, но Виктория заметила, как сжались пальцы в складках платья.
— Не важно… что ты хочешь, — перевела служанка. — Небесный царь так решил. Это… большой честь.
— Но у меня есть муж! — Виктория умоляюще сложила руки перед собой. — Законный муж! Я замужем!
Лай Сийинь презрительно качнула головой, что-то сказала. Переводчица передала:
— Иноземный муж — не важно. Небесный царь… выше. Выше всех.
— Но я не могу родить! — Виктория показала на живот. — Понимаете? Нет детей! Никогда не было! Я бесплодна!
Лай Сийинь выслушала перевод, и на какой-то миг в ее глазах что-то блеснуло. Радость? Надежда? Но мгновение прошло, лицо снова окаменело. Она холодно ответила:
— Небо решит. Не твое дело… думать об этом.
Шагнула ближе, обдавая приторным ароматом духов. Уставилась так пристально, что Виктория ощутила себя насекомым под увеличительным стеклом. Что-то надменно произнесла.
— Госпожа Лай Сийинь здесь главный. Ты слушаешься ее. Понимаешь? — перевела служанка.
Виктория кивнула. Что еще оставалось делать?
Лай Сийинь продолжала, тон изменился — стал более официальным, торжественным, словно зачитывала указ.
— Небесный царь назначил день. Ты станешь… Небесная Жена через один луна. — Переводчица нахмурилась, подбирая слова: — Один луна — это… тридцать день. Ты готовься.
Слова обрушились как топор палача. Виктория почувствовала, как комната качнулась и поплыла.
— Месяц… — прошептала еле слышно.
Лай Сийинь склонилась еще ближе — так близко, что Виктория почувствовала ее дыхание на своем лице. Голос стал угрожающе тихим. Она не просто передавала приказ царя. Было в ее интонации что-то личное. Ревность первой жены к той, что может ее заменить. Ярость госпожи, видящей угрозу своей власти.
Служанка перевела:
— Не пытаться бежать. Не пытаться сопротивляться. Мои стражи смотрят тебя. Каждый шаг. Каждый вздох. Если ты не слушаешься…
Она не закончила. Но Лай Сийинь продолжала смотреть — долго, пронзительно, прямо в глаза. Переводчица замолчала, а взгляд говорил дальше. Там было не просто предупреждение. Там была ненависть — глубокая, личная.Если не подчинишься — я тебя уничтожу. Не за непослушание. За то, что ты есть.
Лай выпрямилась. Развернулась, величаво двинулась к выходу. Переводчица последовала за ней. Дверь закрылась. Засов скрежетнул снаружи — металл по дереву, оглушительно в тишине.
Виктория стояла на коленях еще несколько секунд — не могла встать, тело не слушалось. Потом медленно поднялась, подошла к кровати, села на край. Руки дрожали. Стиснула пальцы, пытаясь остановить дрожь, но не помогло.
Тридцать дней.
Надежда, вспыхнувшая при звуке английских слов, погасла. Лай Сийинь не союзник. Враг. Может быть, худший враг, чем сам Хун. Тот живет в безумии, не видит реальности. А Лай Сийинь видит все.
Виктория легла на кровать, свернулась калачиком, обхватив руками колени. За окном пели птицы — радостно, беззаботно.
Время уходило. Отсчет начался.
* * *
Прошло несколько дней
