Лотос и роза - Марья Зеленая
Зачем? Куда?
Остановились у резной деревянной панели. Виктория видела ее вчера — думала, просто украшение стены. Служанка положила ладони на панель, толкнула. Та поддалась — скользнула в сторону, открывая черный прямоугольник проема.
Дверь?
За ней оказалась комната для омовений. Таз с водой на низкой скамье, легкий пар — горячая, только что принесли. Чистые полотенца сложены стопкой. На деревянной стойке висела одежда — светло-зеленый шелк. Пахло чем-то травяным — незнакомым, но не неприятным.
«Готовят меня. К чему? — Желудок сжался судорогой. — Может быть... к нему? К Хуну?»
Служанки сняли с нее платье: она уснула не раздеваясь. Виктория не сопротивляясь. Нагота перед чужими женщинами — стыдно, но что толку стыдиться? Как в доме Ричарда, когда Ли Мэй помогала одеваться. Как вчера в женском бараке. Подчиняться, не показывая своих чувств.
Одна из женщин смочила ткань в теплой воде, обтерла лицо Виктории, шею, плечи. Другая принялась за спину. Работали молча, старательно — все тело, сверху донизу.
«Готовят как товар перед продажей», — мелькнула горькая мысль.
Вытерли полотенцем. Надели чистое белье, потом платье с широкими рукавами. Светло-зеленый шелк — гладкий, приятный к телу, но чужой.
Волосы собрали в высокий узел — так туго, что кожа натянулась на висках. Украсили нефритовым гребнем, несколько тонких прядей выпустили по бокам лица.
Все заняло, может, с четверть часа. Служанки отступили, осмотрели результат. Переглянулись. Кивнули друг другу. Работа сделана.
Приготовили.
Викторию вывели из павильона и повели по дорожкам к большому зданию в центре сада.
Двери были распахнуты настежь. Внутри — красные колонны, свитки с иероглифами на стенах. Пахло благовониями — густо, приторно, душно. Впереди, на небольшом возвышении — резной трон, а рядом — красная, расшитая золотом подушка.
И женщины. Множество женщин.
Виктория остановилась на пороге, и все головы разом обернулись к ней. Шепот побежал по залу — тихий, шелестящий, как ветер в сухой листве. Несколько десятков женщин стояли рядами — разного возраста, в платьях разных цветов. Все смотрели на нее.
Некоторые поклонились — неуверенно, неохотно, словно не знали, нужно ли кланяться ей или нет. Другие смотрели, враждебно поджав губы. Третьи просто таращились — любопытно, бесцеремонно, как на диковинное животное в зверинце.
Служанка повела Викторию не к рядам женщин, а мимо них, к возвышению. Остановила сбоку — отдельно от всех, на виду.
Виктория потупилась, сложила руки перед собой. Чувствовала на себе взгляды — липкие, как паутина на лице.
Шепот не стихал, пока у входа не появилась служанка. Нараспев объявила что-то по-китайски.
Зашелестели шелковые платья: женщины опускались на колени. Виктория — тоже, повторяя за остальными. Грубый камень вдавился в коленные чашечки.
В зал вплыла дама.
Невысокая, плотная, лет сорока пяти, в темном-фиолетовом платье с красной отделкой. За ней бесшумно, опустив глаза, следовала свита из пяти женщин.
Кто она?
Виктория не знала, но понимала — важная особа. Очень важная. По тому, как все замерли на коленях. По тому, как воздух в зале сгустился, стал тяжелым от почтения и страха.
Женщина шла по залу величественно, не глядя ни на кого — словно остальные были частью интерьера, недостойной внимания. Остановилась возле Виктории.
Секунда. Две.
Виктория чувствовала на себе взгляд — тяжелый, холодный, изучающий. Не поднимала глаз, смотрела на пол под коленями, сжимала пальцы в замок, чтобы не дрожали руки.
Дама двинулась дальше, поднялась на возвышение, села на подушку. Выпрямилась. Оглядела зал сверху вниз, как хозяйка, осматривающая свои владения.
У двери появилась еще одна служанка. Выкрикнула — торжественно, благоговейно:
— Тяньван цзядао!
Виктория узнала эти слова. Вчера. В зале аудиенций. Перед тем, как вошел Хун. Та же интонация — трепетная, почтительная, словно объявляли не человека, а божество.
Он здесь. Сейчас войдет.
Все в зале пали ниц. Дама на возвышении тоже встала с подушки, опустилась на колени, склонилась до пола.
Виктория прижалась лбом к холодному камню. У входа послышались шаги. Медленные. Размеренные. Шелест тяжелого шелка. Виктория не смела поднять голову, лежала, как все остальные.
Шаги остановились у возвышения.
Голос — тихий, мужской — произнес несколько фраз по-китайски. Виктория не поняла ни слова, но интонация была странной — не повелительной, не властной. Мечтательной. Отрешенной. Голос человека, который говорит не с людьми, а с видениями в собственной голове.
Тишина. Потом — глухой стук. Один. Два. Три.
Земные поклоны.
Виктория поняла — нужно стучать лбом об пол. Подняла голову, ударила лбом о камень. Еще раз. Еще.
Хун сел на трон. Произнес несколько слов, медленно, нараспев. Женщины в зале подхватили хором. Молитва началась.
Виктория подняла голову осторожно, едва-едва, чтобы увидеть.
Хун Сюцюань сидел на возвышении — худой, в золотом одеянии. Глаза закрыты. Лицо отрешенное. Губы шевелились, произносили слова молитвы. Но не Богу. Себе.
Женщины молились ему. Восхваляли его. Небесного царя. Младшего брата Христа.
Безумие. Чистое безумие.
Хун открыл глаза.
Посмотрел прямо на нее.
Виктория замерла. Не могла отвести взгляд, хотя знала — нельзя. Но он смотрел на нее не как на человека. Как на знамение. Подтверждение божественной воли.
Заговорил снова — несколько фраз, указал рукой в ее сторону. Женщины в зале повернули головы к ней. Шепот пробежал волной.
Что он сказал?
Важная дама в фиолетовом смотрела на Викторию с возвышения — лицо каменное, глаза прищуренные, губы поджаты. Ей явно не понравилось, услышанное, но возразить она не посмела.
Хун продолжил молитву, снова закрыл глаза, возвращаясь в свои видения. Женщины подхватили хором, голоса сливались, заполняли зал, отражаясь от высокого потолка.
Виктория уставилась в пол, делая вид, что повторяет слова. Изображать покорность. Притворяться. Выживать.
Как в доме Ричарда.
Время тянулось бесконечно. Колени начали ныть. Спина затекла, хотелось распрямиться, встать, размять ноги. Но приходилось терпеть. Молитва не кончалась — слова, слова, слова, монотонные, гипнотические. От удушливых благовоний кружилась голова.
Наконец Хун умолк. Поднялся с трона, сошел с возвышения и направился к выходу. Все лежали ничком, лбами в пол, пока он не вышел из зала.
Дверь закрылась.
Лишь тогда женщины начали подниматься — стонали, морщились, разминали затекшие ноги.
Викторию отвели обратно через сад, в павильон. Заперли на засов.
Она опустилась на край кровати, обхватила колени руками. Дрожала — не от холода, от того, что увидела. Хун. Женщины, молящиеся ему как божеству. Безумие, возведенное в ритуал.
И она теперь часть всего этого.
* * *
Дни сливались в один.
Виктория потеряла счет — четвертый, пятый, шестой? Все казалось одинаковым, как
