Поворот: «Низины» начинаются со смерти - Ким Харрисон

превращал мир в чёрно-белую сказку, а из зверей встречались только хитрая белая лиса да её друг — выдра.

Эйприл вздохнула, прикрыв глаза, воображая, как скачет на своём единороге.

— Но больше всего она любила осень, — сказала Триск, — когда сухие листья окрашивали землю в золото, а белки прятали жёлуди, будто это были шёпоты деревьев, ставшие надеждами.

Даже мальчики притихли. Только Триск и Кэл заметили, как с крыши медленно упала серебристая пылинка.

— Принцесса Эйприл жила с добрыми людьми, которые совсем на неё не были похожи, — продолжала Триск.

— Почему? — спросила девочка, приподнявшись.

— Потому что её нашли в тех же лесах и, не имея собственных детей, полюбили как родную, — ответила Триск. — Они построили дом среди деревьев, вырастили её, научили пользоваться её силой, чтобы никому не причинять вреда.

Глаза Эйприл округлились.

— Силой? Какой?

Триск наклонилась ближе, шепнув:

— Она могла зажигать огонь голыми руками.

Из угла тихо фыркнул Кэл, угадав, что принцесса, скорее всего, была ведьмой.

— Без спичек? — ахнула Эйприл.

— Без всего, — повторила Триск. — Просто по желанию. Всё было прекрасно в мире Эйприл.

— Пока она не выросла, — добавила она, — не стала красивой девушкой и не оседлала своего коня, чтобы путешествовать далеко, но всегда возвращалась домой — к маме, папе и друзьям.

Она сделала паузу, зная, что дети уже дышат в унисон с рассказом.

— Однажды, — произнесла она торжественно, — о принцессе услышал принц из далёкого города. Он приехал к ней на большом чёрном коне, подковы которого звенели, как металл. Его конь злился, и уши прижимались к голове, когда хозяин был в ярости.

Эйприл сжала в руках стеклянного единорога.

— Он навредил её лошадке?

— Нет, — покачала головой Триск, и мальчики у костра облегчённо выдохнули. — Принцесса Эйприл не позволила бы. Но принц хотел, чтобы она ушла с ним. Дарил подарки, еду, котят. А когда она отказалась покинуть свой дом, он рассердился… и срубил деревья.

— Нет! — вскрикнула Эйприл.

— Да, — прошептала Триск, крепче прижимая девочку, видя, как у неё на шее выступают свежие волдыри. — Он вырубил весь лес, до последнего дуба. А потом украл её, пока она плакала.

Мальчишки пододвинулись ближе, глаза у них были огромные.

— И что она сделала?

Триск подняла подбородок.

— Принцесса Эйприл дождалась, пока принц привезёт её в свой город. А потом использовала свой великий дар — и сожгла город дотла. Принца тоже.

Кэл удивлённо фыркнул из своего угла, а Даниэль тем временем широко улыбался, вскрывая очередной ящик и бросая бумагу в костёр, чтобы поддерживать пламя. Бесполезное стекло летело наружу, в ночь.

— А что стало с людьми? — спросила Эйприл, и Триск тихо покачала её на коленях.

— Люди убежали. Очень далеко. И больше никогда не вернулись.

— А она вернулась домой? — продолжила девочка, глядя на своего единорога.

— Вернулась, — ответила Триск, и Эйприл счастливо вздохнула. — Это заняло много времени, потому что её лошадка хромала. Но да, вернулась. Правда, дома уже никого не было. Родители исчезли вместе с деревьями. Не осталось ни листьев, шепчущих тайны, ни белок, прячущих жёлуди, ни хитрой лисы, ни её друга-выдры.

Эйприл недовольно поджала губы и заставила своего единорога проскакать по руке Триск.

— Глупая сказка, — буркнул один из мальчишек, и Кэл одобрительно хмыкнул.

— Это ещё не конец, — резко сказала Триск. — Принцесса Эйприл обошла свой опустевший сад, собрала целую корзину желудей и посадила их у каждого пня — надеясь, что, когда деревья снова вырастут, её родители вернутся. — Она вздохнула, не желая отпускать девочку. — Вот теперь это конец.

— Грустно, — сказала Эйприл, тихо, но с детской уверенностью в правде своих слов.

— Большинство сказок грустные, — мягко ответила Триск, склонившись и поцеловав её в макушку. — А теперь иди к маме. Подумай, кем хочешь стать на Хэллоуин, ладно?

Посерьёзнев, Эйприл поднялась, держась за плечо одного из мальчиков, пока шла обратно в тень, к матери. Едва слышный разговор матери и дочери постепенно стих, и Триск осталась сидеть перед бумажным костром, желая, чтобы всё было иначе.

Даниэль тихо сел рядом.

— Не понимаю, чего ты боишься, — сказал он. — Из тебя получится отличная мать.

Триск быстро моргнула, не давая слезам выступить. На другой стороне вагона Кэл отвернулся, лёг и сделал вид, будто засыпает. Триск молча скомкала ещё один лист бумаги и бросила в огонь.

— Когда-нибудь, может быть, — сказала она едва слышно.

— Это была настоящая история, да? — спросил Даниэль. Она кивнула.

— Кроме части про принцессу, — призналась Триск. — Она была тёмной эльфийкой, воспитанной дриадами, где-то в начале двенадцатого века.

Она задумчиво смотрела в пламя. — Сейчас бы её оставили погибать в лесу, но тогда такое было невозможно. Даже её генетическое разнообразие имело значение.

— Духи деревьев? — шепнул Даниэль, наклоняясь ближе. — Они правда существовали?

— Когда-то — да. Сейчас в США их, скорее всего, не осталось, — ответила Триск, бросая в огонь новый комок бумаги. — Говорят, кое-где в Англии ещё сохранились старые рощи, но дриады не переносят загрязнения. Скорее всего, вымерли.

Даниэль молча смотрел на пламя.

— Вас больше, чем нас, — тихо сказал он. — Я думал, вы могли бы что-то с этим сделать.

В Триск вскипело горькое раздражение.

— У нас не так уж много способов спасать вымирающие виды, — ответила она.

В этот момент над ними раздался тихий трепет крыльев пикси — Орхидея спустилась вниз, чтобы попробовать конфету, оставленную для неё Кэлом. Дриады, вероятно, уже исчезли. Следом вымрут пикси и феи, вытесняемые растущим населением людей и Внутриземельцев. Триск перевела взгляд с Кэла на больных людей, лежавших под одеялами. Она не могла не подумать — почему человеческая жизнь ценится выше, чем жизнь дриады или пикси? Может, если бы слабые виды Внутриземельцев перестали прятаться, люди задумались бы о своих привычках.

Хотя, если честно, вампиры, ведьмы, оборотни и эльфы ничем не лучше — все они так же губят воздух и землю.

Так и не найдя ответа, Триск завернулась в одеяло. Её знобило, она чувствовала голод, когда последний клочок бумаги догорел, и огонь угас, оставив только равномерное клац-клац колёс по рельсам и квадрат более светлой тьмы на горизонте.

Глава 24

Постепенно стихший клац-клац колёс разбудил её больше, чем лёгкий толчок, когда поезд остановился. Было холодно. Не просто холодно — леденяще. Триск открыла глаза, различая на потолке вагона тусклые полосы света — отражение рассвета, пробивавшегося в промёрзшее нутро.

Квен, — подумала она, сердце болезненно сжалось. Надеялась, что с ним всё в порядке, но тут же вспыхнула злость — он оставил её не зная, жив ли он, умирает ли, страдает ли.

Кто-то из мальчишек плакал, а