Связано с любовью (СИ) - Брай Марьяна

– Чего-то мне не больно хочется все вспоминать, Морти. Пусть так останется.

– Да, и мне кажется вы на нормальную стали походить, а то свечи да песни, песни да свечи, свечи да…

– Хватит, я поняла, – перебила я Морти. – Не знаешь где у матушки остатки денег хранятся?

– Нет, что ты. У ней документы-то взяла не боясь, потому что ужо не берет их пару месяцев – считай с того времени как получила наследство. Положила туда бумагу и так не вынимала больше корзину. А где хранит деньги я не знаю.

Кухня поражала своей плитой – большой, чугунной, она занимала половину всего помещения. Топилась она по всей видимости, дровами. Никаких труб я не увидела. Газ еще не провели, или вовсе не открыли. Это ж надо! Плита на дровах!

Мы с Морти достали из-за занавески, за которой обнаружились полки, три мешочка. В одном рис, во втором пшено, а в третьем - сухари.

– Отлично. Пару дней я теперь точно не умру, а там придется молитвами, – прошептала я себе под нос, осматривая кухню: стол, стена с полками за шторкой и та самая печка типа очага, с трубой, уходящей в потолок. Внизу печурка под дрова, сверху плита. Круги открываются – можно и на открытом огне, а можно на железных кругах кашеварить, только вот у нас сейчас дилемма – рис или пшено? Больше нам переживать вообще не о чем.

– Разводи костер, Морти, будем варить кашу «Дружба». Других рецептов из этого набора продуктов я не знаю. Молока бы еще, но у нас тяжелая судьба, нищета и малахольная мать. Ладно, надо наварить еды, потом думать.

– Хозяйка, я кашу такую не знаю. Дров принесу, воды. Огонь разожгу. А там вы сами только, боюсь не справлюсь.

– Конечно не справишься, это же надо сколько мозга, чтобы две крупы вместе сварить. Это только специально обученные люди могут, – ответила я ей в след и засмеялась от звука своего голоса. Моя злая ирония никак не вязалась с этим ангельским голоском.

Кое-как расходившись, я сварила кашу, прибрала остатки крупы в пустую миску, накрыла крышкой, чтобы, упаси Бог, не полакомились мыши – мне сейчас каждая крошка дорога.

Матушка явилась как всегда – когда уже стемнело. Если первые дни я не могла дотянуть, и засыпала, то сегодня я решила встретить ее внизу – уж больно хорошо было у разогретой печи, да после большой миски каши.

– Бог наш видит святую душу и пригревает ее своим взором, – с порога завела шарманку Лаура – мать моего нового тела.

– Видит, видит, матушка, только согревает меня каша в желудке, да очаг, что Морти разожгла. А вот те люди, которым ты наследство спровадила, теперь сами согреваются, а мы голодом чаще, – ответила я женщине. Она начала было снимать платок, но, видимо, очумев от моих слов, замерла с открытым ртом.

– Чего встала как вкопанная? Где ужин мой? Ты опекунша моя, судя по всему, так чего же дитя не кормишь, вон, мослы одни – откуда ни посмотри, – оголила я свои колени. Она уставилась на них.

– Святость в лишениях, а ты, коли неблагодарная, и забыла, что наш священник говорит, пора в церковь идти, и слова свои замаливать, – зашипела Лаура.

– Ладно, скажи, ты ела чего сегодня? – я поняла, что перегнула палку, и решила придержать «коней».

– Завтраки и обеды в церкви бесплатны для истово верующих…

– А для их детей как же? Я еще хожу еле, ты думала, что мне силы нужны? Хоть бы кусок хлеба принесла, – пробурчала я себе под нос, и аккуратно встав, направилась к лестнице – то еще испытание, скажу я вам.

– Иди, иди, и думай о словах своих, может Бог и простит тебя! – уже громко кричала она мне в след. Я вошла в комнату и воткнула в дверную ручку, роль которой выполняла штука, похожая на скобу, палку от метлы, что принесла снизу, вернее, я опиралась о нее на лестнице. Нечего тут дымить.

– А сейчас, детка, ложимся и спим – сон наше единственное лекарство, потому что он бесплатный, – сказала я себе, улыбнулась, и залезла под одеяло – каша приятно тяжелела в желудке.  Долго думала о том, что не похоже, чтобы здесь было хоть что-то отдаленно похожее на социальную защиту. Быстрее бы встать на ноги, чтобы осмотреться. Еще нужно придумать что здесь делать, да и есть ли у меня вообще, права. С этими мыслями и заснула.

Еще пару дней приходила Морти, и мы вместе варили кашу – она приносила молоко и немного хлеба. Морти рассказывала о городе, чем он живет, кто здесь главный, какие праздники в городе самые важные, с какими соседями лучше и вовсе не вступать в диалог. Вечером перед приходом матери я запиралась и просто засыпала – уставала от самых простых дел страшно.

Через неделю я проснулась, и поняла, что могу дышать полной грудью – боль была тупой, и такой далекой, что походила больше на рассказ о ней, а не саму боль.

– Сегодня на городской площади будет рынок, а еще, говорят, что будут представления и даже силачи, – рассказывала Морти, отваривая мне два принесенных с собою яйца.

– Морти, слушай, а сколько тебе лет?

– Тридцать три, – удивленно ответила она.

– И у тебя двое детей? Муж?

– Да, они с матерью мужа остаются дома, пока я хожу. Никто не знает, что я вам помогаю, иначе не отпустили бы ни за что, а мне тебя жаль – ты на мою старшую дочь очень похожа, да и годами вы почти вровень – ты на год ее постарше.

– Во сколько же ты вышла замуж?

– В пятнадцать, – удивленно ответила Морти.

– Значит, думаешь, и мне пора?

– Пора, только я же говорила – не возьмет тебя никто.

– Твоя правда, набор костей, метр кожи и голубые озорные глаза, – решила я пошутить.

– Не голубые, а зеленые, – серьезно ответила Морти. – Тебе лучше говорить, что тебе тринадцать, а то засмеют.

– Зеленые глаза? Слушай, а почему у нас дома зеркала нет? Ты знаешь, что такое зеркало?

– Конечно, я ж не из провала!

– Из чего?

– Из провала – это место такое у нас на окраине – там шахта была, она осыпалась, а кое-какие деревянные своды остались, там зимой нищие живут. Вот у них только зеркала дома нет.

– А еще у нас… Мда, чот вообще грустно все. А ты мне можешь принести зеркало?

– Твоя мать считает, что зеркала для зла, она на ощупь причесывается.

– Да я уже поняла, что мне сказочно повезло родиться у этой женщины. Так что там с зеркалом?

– Давай тебя помоем – воду я уже грею, аж два ведра, – указала она на очаг. Причешу тебя, и на улицу выйдем. Дочка моя тоже на ярмарку придет, а мы по дороге в витрину посмотрим. Ты себя раньше только в ней и видела.

– Я совсем страшная? – вздохнув, спросила я.

– Не совсем, а если кормить, то красавицей станешь – у тебя и глаза отцовы, и волосы. И мозги, вроде, тоже его теперь.

– Ладно, поправиться – это нам как два пальца…

– С такой матерью, да еще в монастыре… Не советую мечтать, – перебила меня Морти, поняв, что я хотела сказать. Для меня, всю свою жизнь, борющуюся с лишними кило, ощущать себя дистрофиком было ново – я могла сесть на табурет, рядом поставить на него стопу, а колено в этот момент прижималось к груди. Вернее, к месту, где она должна быть. Ощущения новые и от этого просто дикие. А еще, на табурете сидеть было больно – кости упирались в дерево.

– Ладно, Морти, раньше времени не надо меня оговаривать, решила мыть, иди и мой, – прервала я беседу и тихонько, по привычке, начала подниматься наверх.

Небольшая сидячая ванна занимала угол в туалете. Морти принесла туда два ведра воды, что согрелись на очаге, потом разбавила холодной, заставила меня раздеться и залезть в воду. Кожа, сразу, как я разделась, стала похожей на голубую пупырышную курицу, что покупала моя настоящая мать в восьмидесятых. Так вот почему они были такими – их долго не кормили, а потом ощипывали еще до смерти, они моментально замерзали и умирали от своего же вида. Я засмеялась, чем страшно напугала Морти.

– Я подумала, что на курицу похожа, – решила я успокоить ее, показав ей мурашки на бедре.

– Ты видела курицу? – она так удивилась, что даже перестала поливать меня водой. Словно я заявила, что видела динозавра.

– А ты нет?