Израненные альфы - Ленор Роузвуд
— Блядь! — шипит Николай, прижимая руку к груди, словно проверяя, бьется ли еще сердце. — Где, черт возьми, ты научилась двигаться так тихо?
Она пожимает плечами, призрак ее обычной ухмылки играет на губах.
— Пансион. Они учили нас, как входить и выходить из комнат, не мешая важным деловым обсуждениям альф.
— Это самое жуткое дерьмо, которое я когда-либо слышал, — бормочу я, хотя втайне впечатлен. Большинство омег из Райнмиха учат тому, чтобы их было видно, но не слышно, и прочей подобной херне, но, видимо, образование Козимы включало настоящие тренировки по скрытности.
— Вы буквально только что планировали убийство, — отмечает она, приподнимая бровь. — Но жуткая — я?
Прежде чем кто-либо из нас успевает ответить, дверь открывается с такой медлительностью, которая говорит о том, что тот, кто находится по ту сторону, знает, что входит на вражескую территорию.
Азраэль входит так, словно владеет этим гребаным местом.
Справедливо, полагаю.
Он привел себя в порядок после драки в саду, сменив окровавленный плащ на явно дорогую, но простую черную одежду; я видел в такой некоторых высокопоставленных стражников, в отличие от королевского облачения Чумы и Реви. Интересно.
Синяк на его челюсти от удара Рыцаря уже начинает наливаться фиолетовым, но он носит его так, словно это пустяк. Словно получить пиздюлей от альфы-мутанта — это просто очередной вторник.
Его глаза — те же бледно-голубые глаза, что и у этого ублюдка Чумы — сканируют комнату, прежде чем остановиться на Козиме. Что-то меняется в его выражении, сырое и отчаянное, но быстро скрывается за его прежним самообладанием.
Я начинаю понимать, почему Козима, при всей ее проницательности, никогда не замечала в этом парне скрывающегося принца. Реви ведет себя так, словно родился с серебряной ложкой во рту, и даже у Чумы есть та выправка, которая появляется только тогда, когда тебе в задницу засунули скипетр королевской власти, но Азраэль…
Он совсем другое дело.
Я знал таких людей всю свою жизнь. Жесткие люди. Солдаты с холодными, мертвыми глазами и таким стержнем внутри, что без колебаний уложат сотню невинных людей, и все ради миссии. Есть определенный тип безошибочной уверенности, которая приходит только с глубоким до костей убеждением, что ты служишь цели, намного большей, чем твоя собственная, и у него она есть.
Единственный вопрос: на кого, блядь, он работает? Артур Мейбрехт? То немногое, что я знаю об этом ублюдке, делает маловероятным, что он способен вызывать такую преданность.
— Могу я поговорить с тобой? — спрашивает он Козиму, и его голос звучит иначе, чем раньше. Тише. Словно лев пытается шептать, когда его природа — рычать. — Наедине?
— Нет.
Слово вырывается из трех ртов одновременно. Из моего, Николая и Ворона. Мы даже не смотрим друг на друга, нам не нужно координироваться. В кои-то веки в наших гребаных жизнях мы абсолютно заодно.
Рык Рыцаря достаточно громкий, чтобы декоративные вазы задрожали на своих постаментах, а его металлическая рука искрит, когда он выпускает когти.
Послание кристально, блядь, ясно.
Только через мой труп.
Мы двигаемся не раздумывая, все четверо смещаемся так, чтобы встать между Козимой и Азраэлем. Это инстинкт, чистый и простой. Потребность защитить то, что принадлежит нам, от угрозы, даже если эта угроза одета в сурхирские наряды и просит вежливо.
Челюсти Азраэля сжимаются, но он не отступает.
— Я не причиню ей вреда.
— Как не собирался причинять ей вред, когда перекинул ее через плечо и попытался сбежать с ней? — голос Николая сочится ядом, достаточным, чтобы убить лошадь. — Чертовски обнадеживает, ваше высочество.
— Я пытался защитить ее, — огрызается Азраэль, и впервые с тех пор, как он вошел, эта маска дает трещину. — От всех вас.
— Защитить ее? — Ворон смеется, но в этом нет ничего смешного. — Так ты называешь то, что лгал ей годами? Позволял ей думать, что ты тот, кем не являешься?
Челюсти Азраэля сжимаются так сильно, что скрипят.
— Вы не понимаете…
— Мы прекрасно все понимаем, — обрываю я его; моя рука тянется туда, где обычно находится мой пистолет. Это не помешает мне вырвать ему позвоночник. — Ты лживый кусок дерьма, который бросил ее, когда она нуждалась в тебе больше всего. Конец гребаной истории.
В глазах Азраэля вспыхивает что-то опасное, и на секунду мне кажется, что он действительно может попытаться пройти сквозь нас и дать нам повод прикончить его прямо на безупречных мраморных полах дома его детства.
Но затем Козима вздыхает; звук тяжелый от истощения, пробирающего до костей.
— Я поговорю с ним.
Мы все поворачиваемся и уставляемся на нее.
— Козима… — начинает Николай.
Она поднимает руку.
— Все в порядке.
— Он пытался, блядь, похитить тебя, — рычит Николай, повышая голос. — Меньше часа назад. Или травма головы уже заставила тебя это забыть?
Она закатывает глаза, хотя я вижу истощение под поверхностью этой дерзости, которую она носит как гребаную броню. Она держится на честном слове с самого того эпизода диссоциации в поезде, и каждая минута, проведенная на ногах, вероятно, забирает у нее все силы.
— Мы окружены сурхиирскими стражниками, — говорит она, неопределенно махнув рукой в сторону двери. — Мы все здесь прославленные пленники, пока Королева не решит, что с нами делать. Вы правда думаете, что ему удастся похитить меня успешнее, чем в прошлый раз?
Ненавижу то, что в ее словах есть смысл. Чертовски, блядь, ненавижу это. Но она права. Дворец кишит стражей, и все они, вероятно, в состоянии повышенной готовности после нашей недавней выходки. И его. Если Азраэль снова что-то выкинет, ему придется пройти через них.
И через нас.
— Ладно, — бормочу я, хотя каждый инстинкт кричит против этого. Если она хочет поговорить с этим мудаком, как бы я это ни ненавидел, это ее выбор. Даже если от мысли, что она вернется к нему, мне хочется устроить такую бойню, по сравнению с которой эпизоды берсерка Рыцаря покажутся детскими истериками. — Но мы будем рядом.
— Нет, — говорит она, и теперь в ее голосе звенит сталь. — Это между ним и мной.
— Козима…
— Мне нужно это сделать, — она смотрит на каждого из нас по очереди, и в ее глазах есть что-то, что заставляет нас всех застыть. — Мне нужны ответы. Настоящие. И я не получу их, если вы четверо будете дышать ему в затылок.
Рыцарь издает низкий, рокочущий звук недовольства. Она тянется вверх, чтобы обхватить ладонью его маску; большой палец поглаживает металл
