Крайние меры - Хелен Харпер

— Вы задаёте сотни вопросов, на которые я не могу ответить. Как я уже сказала, если вы хотите знать, что происходит, спросите Лорда Монсеррата.

— Мы спрашиваем тебя.

Что-то в глазах Риа меняется. Я вовремя замечаю, что она теряет самообладание, и отскакиваю вправо, чтобы избежать её нападения.

— Мы теперь члены Семьи, — говорю я, держась подальше от неё. — Разве ты должна нападать на свою сестру?

— Ты мне не сестра. Ты ещё не пила, помнишь? Это делает тебя честной добычей.

У меня мурашки бегут по спине. Слова Риа, может, и драматичны, но я чувствую в них гнев. А люди — или вампиры — которые обижены и рассержены, не могут мыслить здраво. И физически я им не ровня.

Понимая, что мне не удастся настоять на своём, я решаю скрыться бегством. И Урсус, и Риа могут обогнать меня, но они не осмелятся предпринять что-либо в присутствии других. Мне нужно вернуться внутрь, в относительную безопасность особняка, где по коридорам могут бродить другие люди. Я открываю рот, как будто хочу что-то сказать, затем срываюсь с места и несусь мимо них к двери. Вместо прямой линии я бегу зигзагами, чтобы сбить их с толку.

Проходит меньше пары мгновений, прежде чем они реагируют. Я не оборачиваюсь, но слышу раздражённое шипение Риа. Я бегу так быстро, как только позволяют ноги, но, несмотря на все симптомы жажды крови, охватывающей моё тело, я не успеваю далеко уйти, как один из них хватает меня за воротник комбинезона и дёргает назад. Инстинктивно я понимаю, что ни один из них на самом деле не хочет навредить мне. На самом деле, если бы они мыслили более рационально, они бы вообще не стали этого делать. У меня нет выбора, и я позволяю своему телу обмякнуть. Если защитный танатоз — игра в опоссума — работает в животном мире, я собираюсь заставить его работать и в моём случае. Я закатываю глаза к затылку и замедляю дыхание. Затем я надеюсь на лучшее.

Изначально я не думаю, что это сработает. Когда моё зрение затуманивается, один из них — я не могу сказать, кто именно — врезается в меня всем телом. Мне приходится собрать всё своё самообладание, чтобы не закричать от боли. Я почти справляюсь с этим, надеясь, что они оставят меня в покое, когда слышу недовольное ворчание.

— Она без сознания, — говорит Урсус глубоким и несчастным голосом. — Это была глупая идея. Он разозлится, если поймёт, что мы на неё наехали.

— Ему не следовало компрометировать себя, переспав с грёбаным новобранцем.

При этих словах мне приходится сосредоточиться, чтобы заставить своё тело замереть. Они, должно быть, думают, что я завоёвываю расположение, строю карьеру через постель. Полагаю, мне должно льстить, что и Риа, и Урсус верят в мою женскую хитрость. Вместо этого меня несколько раздражает, что они думают, будто единственный способ завоевать доверие Лорда Монсеррата — это переспать с ним.

— Что нам с ней делать?

— Оставь её. Рано или поздно она очнётся. Если повезёт, она не станет болтать об этом, — я слышу, как напряжение в голосе Рии спадает, и меня охватывает облегчение.

— Не бывать этому. Это была глупая идея, Риа.

— А какой у нас оставался выбор?

Я чувствую их раздражение. Я, конечно, не собираюсь доносить на них. Откровенно говоря, я думаю, что у всей Семьи Монсеррат есть проблемы поважнее, чем иметь дело с несколькими раздосадованными кровохлёбами, которые пытаются взять дело в свои руки.

Они сдаются и уходят, под их ногами хрустит гравий на дорожке. Несколько долгих мгновений я остаюсь на месте, медленно считая про себя до двухсот. Затем я осторожно сажусь, стараясь сделать вид, что только что пришла в себя, на случай, если они наблюдают за мной издалека. Это нетрудно. Если до встречи с ними я чувствовала себя неуверенно, то сейчас я как алкоголичка перед первой выпивкой за день. У меня даже ноги дрожат.

Мне требуется некоторое время, чтобы подняться. Я довольно сильно ударилась головой, когда падала, и обо что-то порезалась. Когда я поднимаю руку, она оказывается мокрой и окровавленной. Я с любопытством принюхиваюсь. Очевидно, моя собственная кровь меня совершенно не волнует. Однако, на всякий случай, я смазываю кровь на бёдра, а не слизываю её. Лучше перестраховаться. Вздохнув, я медленно хромаю обратно в дом.

Я уже почти дошла до лестницы, когда замечаю знакомую фигуру Питера, приближающегося ко мне. Он шаркает ногами, натыкаясь на стены, как пьяный. Я безрадостно ухмыляюсь. Должно быть, мы выглядим как та ещё парочка.

— Привет, Пит, — зову я.

Он едва замечает это. С трудом я волоку себя к нему и заглядываю в лицо.

— Привет, Пит, — повторяю я.

Он резко поворачивает голову, его взгляд останавливается на мне, как будто он удивлён, что я стою здесь.

— О, это ты.

— Не стоит так радоваться, — комментирую я с лёгкой усмешкой.

Он выглядит озадаченным. Это уже не тот мужчина, рядом с которым я сидела три недели назад; физически он стал бледной тенью самого себя. Он действительно начинает меня беспокоить.

— Ты неважно выглядишь, — говорю я ему.

Он давится смехом.

— Ты тоже.

Вероятно, он прав. Прямо сейчас мне трудно стоять прямо. Я расправляю плечи, стараясь выглядеть более оживлённой. Питер даже не пытается.

— Осталось всего два дня, — тихо говорю я. — Ты можешь изменить своё мнение обо всём этом. Ещё не поздно.

Он тянется к своей шее, как будто ищет что-то, чего там нет. Его рука опускается, когда он не находит этого.

— Ты ждёшь какого-нибудь удара грома, который случится, когда ты доживёшь до конца месяца и останешься человеком. Это потому, что у тебя есть причины беспокоиться. Ты хочешь жить.

Интересно, как человек с таким психическим состоянием, как у Питера, смог попасть в окончательный список новобранцев. Было бы легко объяснить его нынешнее состояние жаждой крови, но он не был намного счастливее, когда я впервые встретила его. Должно быть, у него есть какие-то безумные способности, за которыми охотится Семья Монсеррат.

— Почему ты здесь? Очевидно, тебе не нужно долголетие. Ты сказал, что заслуживаешь страданий, и ты определённо этим и занимаешься, но…

Он отворачивается.

— Я уже ясно дал понять, что не хочу об этом говорить.

Я проклинаю себя за то, что лезу не в своё дело. Я пытаюсь подбодрить его, а не оттолкнуть. На самом деле, мне следовало бы уже понять, что к чему.

— Мне нужно идти, — говорит он, шаркая ногами.

Я смотрю ему