По ту сторону тьмы - Р. С. Болдт

меня не похоже. Я никогда не колеблюсь. Никогда не приветствую неизвестность.

— Непременно. — Завершив разговор, опускаю телефон и поворачиваю голову, чтобы посмотреть на женщину, свернувшуюся калачиком рядом со мной. Черт бы побрал мои побуждения за то, что они так извращены. Ведь какая-то часть меня знает, что она невиновна.

Но другая часть меня понимает, что в глубине души она скрывает множество опасных секретов.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

ДЖОРДЖИЯ

Медленно просыпаюсь с колотящейся головой и с ощущением сухости во рту. Каким-то образом мне удается разлепить веки.

Одеяло плотно облегает меня, как буррито, а одна рука перекинута через свободный край кровати. В замешательстве хмурюсь, проводя рукой по небольшой вмятине в подушке рядом. Пульсация в бедре не дает покоя… и тут на меня снова обрушиваются подробности событий прошлой ночи.

Огорчение расцветает, а щеки становятся горячими. Боже. Я попросила его остаться. Бронсона Кортеса. Мужчину, от которого я меньше всего ожидала, что он станет нянчиться с пьяной женщиной — особенно после рвотной тусовки.

Но он остался… Уловив запах бекона, витающий в воздухе, переворачиваюсь на спину, выпутываясь из-под одеяла. Когда я поднимаюсь и обнаруживаю, что все еще в банном полотенце, то быстро меняю его на спортивный лифчик, футболку и шорты. Даже простое движение от того, что я натягиваю одежду на бедро, заставляет резко вдохнуть от боли.

«Бывало и похуже», — напоминаю я себе. И прошлая ночь вполне могла принять другой оборот.

Почистив зубы и плеснув на лицо воду, нехотя бросаю взгляд на себя в зеркало. Выгляжу потрепанной, под глазами круги, рыжие волосы в беспорядке, и я собираю их, накручиваю и закрепляю заколкой, лежащей на стойке.

Прохожу по коридору, следуя за запахами, от которых урчит в животе, и внезапно останавливаюсь, увидев его на кухне.

С расстегнутой рубашкой и обнаженным мускулистым торсом, он снимает сковороду с плиты и выключает конфорку. Лопаточкой он перекладывает еду на тарелку.

Должно быть, он почувствовал мое присутствие, потому что приветствует меня хриплым голосом, не удостоив взглядом:

— Доброе утро, рыжая. Ты как раз к завтраку. — Он поворачивается с тарелкой в руках и идет ставить ее на стол, где уже лежат салфетка и вилка. — Нет лучшего средства от похмелья, чем плотный завтрак.

Яичница, бекон и ломтики тоста с маслом готовы. Перевожу взгляд на него.

— Ты умеешь готовить?

Черт. Это прозвучало грубо… и с явным недоверием. Я поспешно добавляю:

— Прости. Я имею в виду… — На этот раз я меняю тон на более непринужденный и гораздо менее резкий. — Ты… умеешь готовить?

Он выглядит оскорбленным, прежде чем пожимает плечами и отворачивается к столешнице.

— В моей семье умение готовить чуть ли необязательное. А теперь иди сюда и ешь.

Опускаюсь на стул, чувствуя себя гораздо более потрясенной, чем хотелось бы. И это вовсе не связано с похмельем, а с мужчиной на моей кухне.

— Спасибо. — Слова получаются неуверенными, однако они искренни; надеюсь, что он почувствует это.

В ответ получаю лишь отрывистый кивок, прежде чем он дважды проверяет, выключены ли конфорки на плите.

Беру вилку, когда он ставит передо мной чашку с кофе. Поднимаю взгляд и вижу, что он застегивает рубашку, успешно лишая прекрасного вида на его грудь.

— Мне нужно уходить. Я должен уладить кое-что.

— Ясно. — Почему я разочарована тем, что он уходит? Наверное, я ожидала, что он останется и будет приставать ко мне, как обычно. По крайней мере, толика надежды теплилась в душе.

Его глаза сужаются так, что кажется, будто он акула, которая только что обнаружила кровь в воде.

— Прозвучало так, словно ты хочешь, чтобы я остался, рыжая. — Низкий, хрипловатый тон доносится до меня, и я едва сдерживаю трепет, который он вызывает.

Отвожу от него взгляд и сосредоточенно запихиваю в рот яичницу. Не успеваю я проглотить, как одна большая рука опускается на стол, рядом с тарелкой. Мужчина наклоняется ко мне сзади и приближает рот к моему уху; его теплое дыхание обдает мою кожу.

— Не строй планы на вечер. После ужина.

Я застываю.

Когда он проводит губами по раковине моего уха, глаза закрываются, а дыхание сбивается.

— Будет сюрприз. — Затем тепло исчезает, и я открываю глаза, чтобы увидеть, как он направляется к двери.

Чувствуя себя намного лучше, я выдаю:

— А что, если я не люблю сюрпризы?

Он обувается и открывает дверь, бегло взглянув на меня. Края губ подергиваются.

— Я готов рискнуть.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

БРОНСОН

— Клянусь, больше я ничего не знаю!

Хуесос сплевывает кровь на бетон под стулом, к которому он привязан. Его правый глаз уже опух и стал сине-фиолетового цвета, а верхняя и нижняя губы разбиты, оставляя кровавое месиво, стекающее по лицу.

— Мне просто велели занимать ее некоторое время, а потом вывести ее к полуночи.

— Кто велел?

— Не знаю, мужик. — Он срывается, его грудь сотрясется от всхлипов. — Я, блядь, ваще не ебу кто.

— Срань господня. — Бросаю недоверчивый взгляд на Дэниела, который не выглядит ни капли удивленным тем, что этот жопоголовый начал рыдать.

— Что будешь с ним делать? — Дэниел задает нарочито громко, чтобы этот говнюк услышал.

Мой ответ незамедлителен.

— Избавлюсь от него.

— Погодите! — кричит засранец. — Погодите! Я только что кое-что вспомнил.

Мы поворачиваемся к нему лицом и молча ждем, пока он выложит всю имеющуюся у него информацию.

— Номер, по которому мне звонили, отличался от остальных. Остальные звонки были с неизвестного номера, но, видимо, в последний раз они напрочь забыли, и это показалось мне странным.

Мы с Дэниелом обмениваемся скучающими взглядами. Он смотрит на это говно с большим терпением, чем я когда-либо мог набраться.

— Ближе к делу. Живо.

— Помню, мне стало любопытно, и я решил поискать в интернете обратный номер. — В его глазах светится надежда. — Он поступил из участка в центре города.

Клянусь, каждая капля моей крови перестает струиться по венам.

— Где телефон?

— Избавился от него той ночью. Разбил его и выбросил в мусорный бак.

— Значит, нет возможности проверить, правдива ли твоя история.

Пульс на его горле бешено бьется, и он судорожно сглатывает.

— Клянусь, я не вру вам!

— Думаешь? — вскидываю бровь. — Может, расскажешь, как ты не врал в те разы, когда тебя ловили на том, что ты путался с бойскаутами, за которых отвечал? — он бледнеет под своей загорелой кожей. — Может, расскажешь мне, как ты не врал и не платил людям, чтобы получить социальное обеспечение, в то время как двое из детей покончили с собой из-за этого?

Он молчит.

— Теперь тебе нечего сказать, да?

Когда