Шихан Анна - Долгий, долгий сон

— Вот видишь? — воскликнула я, с радостью хватаясь за его признание. — Это просто не по-настоящему, понимаешь? Все это… просто исполнение детской мечты. Нам обоим это не нужно.

— Роуз, что ты говоришь?

Я не могла посмотреть ему в лицо. Я не хотела видеть потрясенный взгляд, который выжгла там. Но я слышала дрожь и плохо скрытую панику в его голосе и надеялась, что мой собственный голос не так сильно выдает меня.

— Я говорю, что мы больше не можем быть вместе, — выговорила я. — Я говорю, что это неправильно.

— Неправильно?..

Я знала, о чем он подумал. Это было самым правильным на свете. Когда мы с ним были вместе, казалось, что весь мир исправляется, становясь таким, каким должен быть.

— Нет. — Я надеялась, он не услышит, с каким трудом я выдавила из себя это слово. Все. Я сделала глубокий вдох. Мне нужно было уходить. Я больше ни секунды не могла этого выдержать. — Прощай, Ксавьер, — прошептала я и сделала шаг на лужайку.

Никогда еще дверь моего дома не казалась такой далекой. Шаг. Второй. Третий. Четвертый. Я досчитала до шести, прежде чем Ксавьер схватил меня сзади за плечи и развернул к себе.

— Нет! — Он встряхнул меня. — Нет! Я не согласен! Какое мне дело до того, что люди считают правильным или неправильным? Мы с тобой никакие не ошибки природы! Ты и я, мы с тобой — кому от этого плохо? Кто смеет сказать, что мы делаем что-то плохое? Мы с тобой никакие не брат и сестра, у нас даже возраст разный! И ты не виновата в том, что тебе потребовалось столько лет, чтобы вырасти!

— Нет, виновата, — прошептала я.

Заткнись! — в бешенстве закричал он. — Прекрати делать это с собой, прекрати постоянно во всем винить себя! Я ненавижу этих вампиров, с которыми ты живешь, ненавижу! Они по капле высосали из тебя все чувство самоуважения, все достоинство, всю нормальность! Кроме меня, тебя никто никогда не поймет! У тебя никогда никого не будет, неужели ты не понимаешь? Никого!

Он сорвался, и теперь я могла использовать это против него. Я ненавидела себя за это, но так было нужно. И я бросила ему в лицо:

— Да кто ты такой, чтобы говорить мне, будто я ничего не стою? — презрительно спросила я. — Я могу сделать все, что захочу, и получить любого, кого пожелаю! В отличие от тебя, застрявшего на своей щенячьей детской влюбленности. Подрасти! Отвяжись от меня. Я стою десятерых таких, как ты! — С этими словами я оттолкнула его, и Ксавьер, несмотря на всю свою силу, отпустил меня.

Сорвавшись с места, я бросилась к двери, словно за мной гнались псы из преисподней. Эти псы были уже у меня внутри, опустошая сердце, я чувствовала, как они раздирают клыками мою грудь.

Я с такой силой рванула дверь, что едва удержалась на ногах. Но в краткий миг перед тем, как дверь распахнулась, Ксавьер снова оказался у меня за спиной.

— Подожди, — сказал он.

— Нет. — Я понимала, что больше не выдержу.

Но Ксавьер взял меня за голову и медленно повернул к себе. Я не хотела видеть его лица.

Каждое мгновение перед этой дверью было для меня пыткой.

Пожалуйста, Роуз, — прошептал Ксавьер, а потом склонил голову ко мне, и мы слились в последнем поцелуе.

Я чувствовала боль, ярость, отчаяние и гнев, разрывавшие его изнутри. А я больше не могла сдерживаться. Я была опустошена, и все, что имело для меня значение в этом мире, вытекало из меня, улетало прочь, спасаясь, словно из горящего дома, в убежище этого последнего поцелуя. Этим темным, мучительным поцелуем Ксавьер забрал у меня душу и спрятал у себя. Краткая вечность повисла между нами, когда Ксавьер оторвался от меня. Его нос прижимался к моему носу. Я чувствовала его дыхание на своих губах, словно он никак не мог собраться с силами оторваться от меня навсегда. Я не смогла открыть глаз, когда он оставил меня. Я не хотела никогда больше видеть его лицо.

— Знай, что я люблю тебя и всегда буду любить, — вот и все, что он сказал мне.

Я хотела ответить ему тем же, но дверь уже распахнулась передо мной, и я рухнула в сплошную черноту. Ослепнув от слез, я с трудом нашла дорогу в свою квартиру. Мама и папа уже уехали, а Оса ушла навсегда. Я добрела до своей кровати и затихла там, неподвижно, словно в стазисе.

* * *

— Мамочка, отправь меня в стазис, — прорыдала я, когда родители вернулись домой.

— Нет, дорогая, — сказала она, вытирая мне слезы. Они лились так долго и так обильно, что в них уже не осталось привкуса соли. Мамочка крепко обняла меня. — Ты поступила правильно, детка. Я очень горжусь моей девочкой.

Я не знала, что сказать. Когда Ксавьер говорил этими словами о моей победе, я была ему благодарна. Но когда мама сказала так о том, что я сделала, мне захотелось умереть.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Я не хочу больше чувствовать себя так, как сейчас.

Мама долго серьезно смотрела на меня и наконец сказала:

— На денек, если хочешь. Но ты поступила правильно, и я не желаю, чтобы ты бежала от своей правоты.

Я кивнула, проглотив очередной поток слез. Удивительно, откуда они брались? Может быть, я каким-то образом подключилась к реке боли, которая теперь течет через меня?

Мне сразу стало лучше, когда стазисные препараты прогнали ужас искаженного лица Ксавьера и заглушили муки моей погибшей души. Но когда мама на следующий день разбудила меня и отправила в школу, все вернулось с новой силой. И даже хуже, потому что стазис сделал воспоминания еще ярче.

Это время запомнилось мне как сплошная волна муки. Несколько раз я видела Ксавьера в коридорах кондоминиума, но успевала свернуть прочь, прежде чем он мог приблизиться ко мне. Днем, когда мы обычно гуляли в саду, я стояла у окна и смотрела, как он бродит по нашим тропинкам один. Он был таким несчастным. Мое сердце разрывалось от жалости к нему, как тогда, когда ему было пять лет и он потерял своего плюшевого зайца. Или когда ему было семь и он свалился с велосипеда. Когда ему было тринадцать и он признался мне, что девочка разбила ему сердце, а я подумала, что это была его первая любовь. И когда желание броситься к нему и попросить прощения стало слишком велико, я побежала к маме и стала умолять ее отправить меня в стазис, хотя бы на несколько дней.

И она согласилась.

* * *

— Только на этот раз она больше не разбудила меня, — прошептала я.

Глава 25

Все это стремительно хлынуло в сознание Отто. Воспоминание заняло не больше пяти минут. Я думала, будет гораздо хуже. Я никогда, ни на единый миг, не забывала всего этого, но никому не рассказывала. Не помню, в какой момент этого потока самообвинения Отто выпустил мою руку и обнял за плечи. Его лицо уткнулось мне в шею, а я уронила голову ему на плечо.