Кейт Тирнан - Вечная жизнь

Свернувшись в комочек под изгородью, я царапала пальцами жесткую землю, корчась от такой невыносимой боли, что боялась сойти с ума. Горло мое судорожно сжалось, из носа лило, глаза горели, я тоненько скулила, а потом вдруг слезы хлынули потоком, и я заплакала так, как никогда раньше не плакала. Мне казалось, что я уже никогда не смогу остановиться.

Не знаю, сколько я пролежала там. В какой-то момент я перевернулась на бок и лежала так, рыдая, лицо у меня было мокрое и холодное с той стороны, где ветер остужал слезы. Я не закрывала глаз, но видела только листья и небо. Одинокий ястреб кружил в вышине, тяжелые тучи ползли с юго-запада.

Втягивая в себя воздух сиплыми, болезненными вдохами, я думала о том, как мне удалось дожить до сегодняшнего дня, как я смогла выжить — не только физически, но эмоционально.

Ответ был известен. Я просто выключила эмоции. Не сразу, не в одну ночь, но медленно, постепенно, на протяжении десятилетий. К пятидесяти годам я нарастила себе крепкий панцирь.

Постепенно мои рыдания ослабли, превратившись в дрожащие всхлипы.

Затем я услышала голоса, и две темные фигуры торопливо направились ко мне.

— Она здесь! — раздался голос, и они прибавили шаг.

Ривер упала на колени рядом со мной, отвела волосы с моего лица.

— Бедное мое дитя, — прошептала она. — Дорогая, мне так жаль. Пожалуйста, вставай, пойдем с нами. Пойдем домой, в тепло.

Мне не сразу удалось остановить блуждающий взгляд на ее лице. Интересно, она знает? Нет, скорее всего, нет. Никто не может этого знать. Из оставшихся в живых я была единственной, кто знал.

— Настасья. Ты сейчас здесь, ты не там. Понимаешь? — Ривер пристально посмотрела мне в глаза. Потом вытащила из кармана мягкий носовой платок и вытерла мое лицо.

Солис опустился на колени рядом с ней и завернул меня в куртку. Неожиданно тепло показалось мне резким, как шок. Они терпеливо ждали, стоя на коленях на мерзлой траве.

Ривер держала меня за руку, превратившуюся в ледышку. Я хотела навсегда остаться лежать здесь, чтобы листья засыпали меня с головой, чтобы время медленно похоронило меня. А потом, сама не зная почему, я представила Рейна — сегодняшнего Рейна, как он мрачно стоит надо мной, скрестив руки, и холодный ветер перебирает его волосы.

Медленно, поскольку каждый вдох причинял мне боль, я села, а потом поднялась на подгибающихся ногах. Весь адреналин вымылся из моей крови, оставив меня опустошенной и измученной.

Ривер и Солис помогли мне продеть руки в рукава куртки, словно я была ребенком. На самом деле я чувствовала себя тысячелетней.

— Дорогая, — проговорила Ривер, гладя меня по голове. — Я могу представить, что это такое.

— Не можете, — глухо выдавила я.

— Настасья, — сочувственно сказал Солис. — Боюсь, никто из нас не смог пройти через все эти долгие годы без ран. У каждого из нас есть своя ужасная история или даже две, три, двадцать. Каждый из нас, живущих здесь, когда-то падал на дно отчаяния, перенес непереносимое, видел то, что человеку нельзя видеть. И мы обречены хранить эти воспоминания столетиями. Ты не одна, и ты не самая темная аэфрелиффен на свете.

Его слова струйками втекали мне в уши, проникали в мозг.

— Подумай, насколько хуже тем людям, кто творил эти зверства, — сказала Ривер, и голос ее прозвучал глухо, словно она глубоко ушла в свои мысли. — Это также страшно, как быть жертвой — поверь мне, я знаю, о чем говорю. Неотвратимая правда в том, что эта участь преступника намного ужаснее. Ему приходится вечно жить со своими злодеяниями... — голос ее стал отдаляться, потому что у меня снова закружилась голова.

Мы пошли обратно в дом, а солнце медленно гасло за нашими спинами. Внутри пахло готовкой, натертыми воском полами и вечнозелеными ветками, срезанными для украшения дома к Рождеству. Мне хотелось лечь прямо на пол и не вставать.

Ривер и Солис проводили меня до комнаты и ждали, пока я открою дверь и войду.

— Ты должна немного поесть, — сказала Ривер своим чудесным мелодичным голосом. — Или давай я принесу тебе поднос прямо сюда?

Я непонимающе уставилась на нее, словно она сморозила какую-то глупость.

— Я принесу поднос! — решила она, и они вышли, молча закрыв за собой дверь.

«Никто ничего не знает», — снова сказала я себе. Я никогда никому не рассказывала, поэтому никто не может знать. На земле не осталось никого из тех, кто видел, как моя мать и брат убили человека, а голова моего отца выкатилась из очага на пол. Никто, кроме меня, не знал, что я была единственной оставшейся в живых представительницей отцовского дома, и что его магия до сих пор заключена во мне. И пока никто об этом не знает, никто не разыщет меня, чтобы попытаться силой отнять мое могущество.

Это была моя тайна.

Глава 25

Мне как-то удалось продолжать жить в привычном ритме. Ежедневные обязанности давали мне цель и организовывали день, я знала, где должна быть и что делать в каждый конкретный момент времени. Работа избавляла от раздумий, я могла совершенно машинально подметать листья с крыльца, чистить плиты, собирать хворост, сеять зимнюю рожь на приусадебной делянке. Я двигалась на автомате, и все кругом были ко мне особенно добры и внимательны, кроме Нелл и Рейна, которые меня избегали.

— Мою маму продавали три раза, прежде чем отец ее купил, — сказала мне как-то Бринн, когда мы с ней выбивали ковры во дворе.

Чтобы спастись от мелкой пыли, тонким порошком вившейся в воздухе, мы обмотались шарфами до самых глаз. Голос Бринн звучал приглушенно, но я отлично ее слышала. — Они разлучили ее с другими детьми, не бессмертными. Некоторых из них она так и не смогла разыскать, а одну девочку нашла, когда та была уже совсем старенькая и лежала при смерти.

Я приняла эту историю к сведению.

— Но сейчас она... довольна, — продолжала Бринн, глядя куда-то вдаль. — И до сих пор любит моего отца, представляешь? Любит то, чем занимается. Любит всех нас. Знаешь, она по-настоящему счастлива быть бессмертной.

У всех были свои истории, ужасные и прекрасные одновременно. Любую из этих историй можно было вытащить из памяти, рассмотреть со всех сторон, рассказать, спрятать обратно. Все эти истории относились к прошлому, они были закончены и не продолжались в настоящем.

Я продолжала размышлять над этими невеселыми мыслями, а тем временем в моей каждодневной рутине появились первые трещины. Для начала я забыла переложить выстиранные одеяла в сушку, поэтому они заплесневели. Пришлось перестирывать всю эту дрянь еще три раза, потому что дорогущий, экологически-какой-то-там порошок, приобретенный Ривер, вообще отказывался отстирывать.