Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
— Ивашка где?
— На дворе. Геройствует.
Дуняша хихикнула, откусывая нитку.
— Собрал пацанов соседских, вооружил палками и рассказывает, как мы нечисть гвоздями били. Брешет, поди, в три короба. Говорит, он лично главному Белому факел в пасть сунул.
— Пускай брешет, — усмехнулась Марина, чувствуя, как трескаются губы. — Пиар нам не повредит. А Афоня?
— Спит. Намаялся, защитник наш. Под печкой храпит, аж пол дрожит.
Марина подошла к умывальнику. Разбила тонкую корочку льда в кувшине, плеснула в лицо ледяной водой.
Кожа отозвалась шоком, но мысли прояснились.
В зеркале (начищенном медном тазу) отразилась женщина с темными кругами под глазами, всклокоченными волосами и бледной кожей.
«Краше в гроб кладут, — подумала она. — Но главное — живая».
Организм требовал одного.
Кофеина.
Мед и сбитень — это хорошо для души, но чтобы запустить мозг криминалиста и бизнес-леди, нужен жесткий допинг.
Марина подошла к своему заветному ларю. Отперла висячий замок ключом, который теперь висел на шее вместе с нательным крестиком и иконкой от Евдокии.
Достала кожаный мешочек Рустама.
Он стал пугающе легким.
Марина взвесила его на ладони. Зерен оставалось на неделю, если пить самой в режиме жесткой экономии. И на три дня, если угощать Глеба (а не угощать его она уже не могла).
«Ничего, — подумала она, закрывая ларь. — Экономить будем на еде. На дровах. На сне. Но на мозгах экономить нельзя».
Она молола зерна сама, маленькой ручной мельничкой, которую сделал Игнат по её чертежам. Этот звук — хрр-хрр-хрр — действовал как медитация. Перемалывание проблем.
Запах поплыл по избе.
Горький, густой, дымный, с нотками шоколада и южной ночи. Запах нормальной жизни посреди средневекового выживания.
Дуняша повела носом.
— Опять зелье свое варишь, матушка?
— Лекарство, Дуня. От глупости и страха. Самое сильное.
Марина поставила джезву на угли в печи.
Пенка поднялась шапочкой. Темной, плотной, тигровой.
Раз. Осела.
Два. Осела.
Три. Готово.
Она перелила густую, черную жидкость в любимую глиняную чашку. Сделала первый глоток.
Горечь обожгла язык, тепло разлилось по пищеводу, ударило в мозг мгновенной ясностью. Сердце, до этого вяло толкавшее кровь, забилось ровно и сильно.
Мир перестал качаться. Картинка стала четкой.
— Так, — сказала она уже другим, деловым тоном, ставя чашку на стол. — План на день. Ивашку снять с забора, пусть дров наколет, а не языком мелет. Тебе — прибраться, отмыть сажу с моей одежды, платье синее почистить. А мне…
В дверь постучали.
Не как вчера — ударом приклада. И не как соседи.
Постучали тихо, интеллигентно, но властно. Тяжелым деревянным посохом. Три удара. Пауза. Удар.
Марина напряглась, инстинктивно пряча чашку с кофе за спину (сработал рефлекс: не делиться последним ресурсом).
— Войдите!
Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара.
На пороге стоял Дьяк Феофан.
При свете дня, без своей шубы, в строгом темном кафтане, он выглядел еще более серым, сухим и опасным, чем ночью. Он казался вырезанным из старого пергамента. Одет безупречно, ни пылинки, в руках — свернутый в трубку свиток.
Он шагнул внутрь, оглядел избу цепким взглядом, задержался на Марине. Потянул носом воздух.
— Кофеем балуешься, Марина-свет-Игнатьевна?
Он впервые назвал её по отчеству. И в его устах это звучало не как вежливость, а как повышение в звании. Признание заслуг.
— Голову лечу, Феофан Игнатьевич, — спокойно ответила Марина, возвращая чашку на стол. — После вчерашнего гудит. Будете?
— Воздержусь. От него сердце скачет, а мне волноваться вредно. Я человек казенный, мне покой нужен.
Дьяк прошел к столу и сел на лавку без приглашения. Хозяин города.
— Дела у нас, Марина. Государственные.
— Пленник? — Марина села напротив, обхватив чашку ладонями, чтобы согреться.
— Он самый. Тверской наш… «гость».
— Очнулся?
— Очнулся. Глаза открыл, сидит, в стену смотрит.
— Говорит?
— Нет. Рисует.
Дьяк медленно, с легким шелестом развернул свиток, который принес с собой.
— Я велел ему угля дать и бересты. Думал, имя свое напишет, или число «Белых», или карту засады нарисует. А он вот…
Он положил бересту перед Мариной.
Марина посмотрела на рисунок, и остатки сна слетели окончательно. Кофе в желудке превратился в лед.
Это были не каракули сумасшедшего. Не хаос линий.
Это была схема.
Геометрически правильная, сложная, пугающая структура. Множество тонких линий расходились из центра, переплетались, создавали узлы, ветвились, уходили за край бересты.
Это было похоже на карту подземных коммуникаций.
Или на сосудистую сетку.
Или на нейронную сеть.
А в центре, в жирном черном круге, был нарисован Глаз. Не человеческий — вертикальный зрачок.
— Он рисует это без остановки, — тихо, почти шепотом сказал Дьяк. — Уже десять листов извел. И при этом улыбается. Страшно так улыбается, одними губами, а глаза мертвые.
— Это грибница, — прошептала Марина, проводя пальцем по черной линии (знание биологии XXI века проснулось мгновенно). — Или корневая система. Смотрите, Феофан Игнатьевич. Вот узлы. Вот связи. Это сеть.
— Сеть… — повторил Дьяк, пробуя слово на вкус. — Ловчая сеть?
— Связная. Как… как дороги под землей.
Она подняла на него глаза.
— Он показывает нам, что они связаны. Все они.
— Вот и я думаю, — кивнул Дьяк, и в его голосе прорезалась сталь. — Что ходы это. Только где? Под нами? Или в лесу?
Он наклонился к ней через стол.
— Воевода сейчас занят. Дружину строит, стены проверяет, мужиков с лопатами гоняет. Ему не до загадок, он воин, ему всё рубить надо. А нам с тобой, Марина, придется спуститься в подвал. В поруб.
— Зачем? — холодок пробежал по спине.
— Ты лекарь. Ты говорила про «разум». Ты сказала, что он — сосуд.
Дьяк свернул бересту.
— Я хочу, чтобы ты на него посмотрела. Трезвым глазом. Может, он еще чего… нарисует. Или скажет. Ты ведь хочешь понять, откуда эта дрянь лезет? Или будешь ждать, пока она у тебя под полом прорастет, как плесень?
Марина посмотрела на свою чашку. На дне осталась гуща — черная, вязкая, похожая на ил.
Выбора не было. Врага нужно знать в лицо. Даже если у этого лица нет глаз.
Она допила кофе одним глотком, проглотив осадок.
— Я иду, Феофан Игнатьевич.
Она встала.
— Дуня, подай мою сумку. И… Игнат мне вчера нож подарил, трофейный. Давай его сюда.
Дьяк одобрительно хмыкнул.
— Правильно. И того… огня своего возьми. И спирта. Чую я, там нечисто. Не как в тюрьме пахнет. А как в могиле.
В подвале (в «порубе», как называли его местные) было холодно той могильной, липкой стылостью, которая пробирает не до костей, а сразу до
