Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Дверь резко, с грохотом распахнулась.
Марина отдернула руку, словно обожглась. Глеб дернулся, мгновенно натягивая рубаху на плечи, закрываясь.
На пороге стоял Кузьма.
Хмель с десятника слетел мгновенно. Его лицо было белым, как полотно, губы тряслись. В глазах плескался тот самый животный ужас, что был в лесу.
— Воевода… — выдохнул он, не замечая (или делая вид) их близости. — Беда. Или чудо. Не пойму.
Глеб встал. Боль и нежность исчезли. Перед Мариной снова стоял командир.
— Что там? Татары?
— Мы сани разгружали, во дворе… — Кузьма сглотнул, комкая шапку в руках. — Ну, шкуры вытряхивали, солому кровавую убирали… А там, на самом дне, под рогожей, в углу забился…
Он перевел дух.
— Тверской там. Ратник. Живой. Мы его, видать, случайно зацепили, когда отходили, он в сани прыгнул. Или сам залез со страху.
— Пленный? — Глеб нахмурился, рука легла на пояс, где должен быть меч. — Лазутчик? Тащите сюда. Допросим.
— Не совсем пленный, княже… — Кузьма попятился, перекрестившись дрожащей рукой. — Не говорит он. И не смотрит.
Десятник поднял на Воеводу страшные глаза.
— Ты сам глянь. Он… порченый.
— В смысле? Раненый?
— Нет. Белый.
Кузьма понизил голос до шепота:
— Он ледяной, княже. И глаза у него… как у Них. И шепчет он. Сидит в санях и шепчет. А парни, что рядом стояли… они вдруг ножи побросали и в снег лечь захотели.
Марина похолодела.
Троянский конь.
Они привезли ЭТО внутрь городских стен.
— Изолировать! — крикнула она, хватая сумку. — Никому не подходить!
— Поздно, — прошептал Кузьма. — Двое наших уже рядом с ним сели. И вставать не хотят.
Их вывели на задний двор терема.
Веселье в гриднице продолжалось — гул голосов, стук кружек и пьяный смех доносились сюда глухо, словно из другого мира.
Здесь, на морозе, было тихо и страшно.
Снег во дворе был утоптан сотнями ног, но сейчас он казался могильной плитой. Луна, прорвавшаяся сквозь тучи, заливала всё мертвенным, синюшным светом.
Игнат и двое дюжих дружинников с трудом удерживали человека.
Он был одет в добротный, хоть и изодранный тверской кафтан, но сейчас одежда висела на нем, как на вешалке. Шапки не было. Волосы смерзлись в ледяной, кровавый колтун.
Но страшнее всего было лицо.
Оно не выражало ничего. Абсолютно гладкое, расслабленное, как восковая маска. Мышцы обвисли. Глаза были открыты широко, не моргали. Зрачки расширены во всю радужку, поглотив цвет, превращая глазницы в две черные, бездонные дыры.
Он не стоял сам — висел на руках стражников, поджимая ноги, словно марионетка с перерезанными нитями.
— Эй! — Глеб подошел вплотную, перехватив здоровой рукой воротник пленника. Встряхнул так, что голова того мотнулась. — Ты чьих будешь? Сотня какая? Кто послал?
Человек не отреагировал. Голова безвольно упала на грудь и вернулась на место, как на шарнире.
— Он немой? — спросила Марина, подходя ближе и кутаясь в шаль. В ней проснулся врач-диагност, отодвигая страх.
— Мычал что-то, пока тащили из саней, — буркнул Игнат, которому явно было не по себе держать это существо. — А сейчас затих. Тяжелый, зараза, как камень. И холодный…
Марина поднесла факел к самому лицу пленника.
Зрачки не сузились. Реакции на свет — ноль.
Она коснулась его лба тыльной стороной ладони. Отдернула руку.
— Ледяной, — прошептала она. — Температура окружающей среды. Он должен быть мертв. Это глубокая гипотермия. Или кататония.
Вдруг пленник открыл рот.
Из горла вырвался звук. Не речь. Странный, вибрирующий, механический свист, похожий на помехи в радиоэфире.
При этом — жуткая деталь — изо рта не шел пар. Внутри него не было тепла.
— …ссссс… ищут… ссссс… тепло… ссссс… матка зовет…
Глеб отшатнулся, рука легла на рукоять ножа.
— Что он несет? Какая матка?
Внезапно пленник дернулся.
Это был спазм такой силы, что Игната и дружинников мотнуло в стороны. Суставы пленника хрустнули. Он выгнулся дугой, закинув голову к звездному небу.
И заговорил.
Четко. Громко. Чужим, высоким, лишенным интонаций голосом. Словно кто-то говорил через него, используя голосовые связки как инструмент.
— Вы сожгли оболочки. Вы сломали лед. Но вы не тронули Корень.
Все замерли. Даже ветер стих.
— Корень растет, — вещал мертвый голос. — Он под Камнем. Он глубоко. Он под Вами. Мы слышим стук ваших сердец. Вкусно…
Тело снова сотрясла судорога, и он обмяк, повиснув на руках державших его мужчин. Изо рта потекла густая, темная слюна.
Повисла гробовая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Игната.
Из густой тени крыльца, опираясь на посох, беззвучно вышел Дьяк Феофан. Он тоже был на пиру, но, как всегда, пил воду и всё видел.
— «Корень растет»… — проскрипел он задумчиво, подходя ближе. — «Вкусно»…
Он цепко, без страха оглядел обмякшее тело.
— Это не бред, Воевода. Это послание.
Дьяк повернулся к Марине. В его глазах светился холодный, аналитический интерес вивисектора.
— Ты, лекарка, говорила про «разум», который можно обмануть. Кажется, этот несчастный — их сосуд. Глашатай.
Глеб посмотрел на пленного, потом перевел взгляд на частокол, за которым чернел бесконечный зимний лес.
— В темницу его, — приказал он ледяным тоном. — В поруб. В самую глубокую яму.
Он посмотрел на Кузьму.
— Охране уши воском залепить наглухо. Ни с кем не говорить. Еду спускать на веревке. Если начнет шептать — бить в колокол.
— Слушаюсь, — прошептал бледный Кузьма.
— Уведите.
Когда пленника уволокли, оставляя на снегу борозды от ног, Глеб повернулся к Марине и Дьяку.
Лицо Воеводы было жестким. Хмель выветрился без остатка.
— Пир окончен, — сказал он. — Игнат, готовь кузницу. Марина, готовь свои яды. Феофан, пиши в Москву, но так, чтобы паники не было.
Он поднял голову к черному небу, где среди звезд угадывалась хищная тень надвигающейся ночи.
— Мы выиграли бой. Мы отбили атаку. Но, кажется, война только началась.
Марина поплотнее закуталась в шаль.
Глава 13.1
Пациент — гриб
Утро ударило по глазам безжалостным, ослепительно-белым февральским солнцем.
Марина застонала, натягивая колючее шерстяное одеяло на голову.
Вчерашний день казался галлюцинацией, бредом воспаленного сознания. Бешеная гонка на санях сквозь тьму, горящие горшки с напалмом, нечеловеческий вой Белых в лесу… А потом — резкий переход в тепло: душная гридница, жирная свинина, запах пота и крепкий, сладкий ставленый мед, который пили за «огненную ведьму».
Голова гудела. Не сильно, но назойливо, словно там поселился маленький кузнец, который лениво постукивал молоточком по вискам.
В избе было подозрительно тихо.
Марина спустила ноги с лавки. Холодно. Пол ледяной — за ночь печь остыла.
— Дуня? — хрипло позвала она.
— Туточки я, матушка.
Дуняша сидела у окна, ловя зимний свет, и штопала тот самый
