Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
Я молилась в этой прохладе, глядя на мерцающие иконы. Мой мозг из двадцать первого века фиксировал, как на моих глазах строится, освящается и отливается в бронзе история великой страны. Наводнение ушло, оставив шрамы, город обновлялся, Фальконе уезжал, оставляя шедевры, а церкви взмывали в небо.
Жара постепенно спадала, уступая место вечерней прохладе. Летняя летаргия подходила к концу. Я знала, что с первыми осенними ветрами колеса интриг закрутятся с новой, пугающей силой. Джеймс Гаррис уже подготовил для меня первые бумаги для лондонских сейфов, Николай Строганов слал короткие весточки с южных границ, где пахло скорой войной, а графиня Брюс явно собиралась нанести свой решающий удар. Но пока, под сводами готической церкви на Каменном острове, я наслаждалась этой минутой покоя. Я была готова к осени.
глава шестдесят первая
Глава 61. Сентябрьские рожки и лесные тайны
Сентябрь ворвался в окрестности Петербурга резким, бодрящим холодом, сметя остатки летней летаргии. Императорский двор, скинув тяжелые парчовые наряды, переоделся в элегантные бархатные амазонки и высокие сапоги. Наступила пора осенней охоты — любимой забавы аристократии, где под лай гончих и звуки медных рожков плелись самые изощренные интриги.
Мы выехали в леса под Царским Селом. Утро выдалось звонким, прозрачным, с легкой изморозью на пожелтевшей траве. Я сидела в седле, лениво перебирая поводья своей гнедой кобылы, и наблюдала за суетой. Свора собак рвалась с поводок, адъютанты гарцевали перед дамами, а дворцовая челядь суетливо проверяла подпруги и ружья.
Именно тогда, скользнув взглядом по толпе одетых в зеленые кафтаны псарей и егерей, я вдруг замерла.
Среди суетящихся слуг стоял он. Егерь Митрофан.
Он ничуть не изменился с прошлого года. Тот же разворот широких, литых плеч, грубые, обветренные черты лица, жесткая щетина и этот абсолютно невозможный для простолюдина взгляд — цепкий, тяжелый, по-звериному прямой. Он не кланялся подобострастно проезжающим мимо вельможам. Он стоял, небрежно опираясь на длинное копье, и смотрел прямо на меня.
В его темных глазах на мгновение вспыхнуло опасное, горячее узнавание.
Мое сердце предательски екнуло, но лицо осталось бесстрастной, идеальной маской. Я, княжна Одоевская, доверенное лицо Императрицы и владелица крымских угодий, высокомерно вскинула подбородок и мазнула по нему равнодушным взглядом, словно он был пустым местом, грязным пятном на фоне осеннего леса. Митрофан едва заметно усмехнулся, опустил глаза и растворился в толпе егерей.
— Аннет, на кого ты так смотришь? — голос Амалии вырвал меня из оцепенения.
Подруга подъехала ко мне на белоснежной лошади. На ней была роскошная темно-синяя амазонка, идеально подчеркивающая талию, и маленькая треуголка с кокетливым пером.
— Ни на кого, дорогая, — я грациозно поправила перчатки. — Просто проверяю, хорошо ли эти бездельники затянули подпруги.
Когда основная кавалькада во главе со Светлейшим князем Потёмкиным с гиканьем и лаем умчалась в чащу за поднятым оленем, мы с Амалией благоразумно отстали. Наш эскорт держался на почтительном расстоянии, позволяя нам ехать шагом по широкой, усыпанной золотыми листьями просеке и наслаждаться тишиной.
— Знаешь, — нарушила я молчание, лукаво покосившись на подругу, — а ведь я только что видела призрака из своего прошлого.
Амалия мгновенно оживилась. Ее глаза, жадные до любых сплетен, загорелись.
— Призрака? Только не говори мне, что твой Ледяной граф тайно вернулся из Парижа!
— Бери ниже, Амалия. Гораздо ниже, — я тихо рассмеялась. — Видела вон того здоровенного егеря с темными волосами и наглым взглядом? Его зовут Митрофан.
Амалия удивленно захлопала накрашенными ресницами. — Егерь? Аннет, при чем тут какой-то мужик в зеленом кафтане?
— При том, моя милая графиня, что прошлой осенью, на такой же охоте, я обязана ему… весьма сильными впечатлениями, — я чуть наклонилась к ней, переходя на заговорщицкий шепот. — Помнишь день, когда я якобы заблудилась и отстала от свиты?
— Конечно, помню! Мы тогда места себе не находили, думали, тебя волки съели.
— Моя лошадь тогда понесла. Я оказалась в самой чаще, ветка сбила с меня шляпу, волосы растрепались, я едва держалась в седле. И тут из кустов выскочил он. Митрофан. Он перехватил узду голыми руками, осадил обезумевшую лошадь так, что она на дыбы встала. А потом…
Я сделала театральную паузу. Амалия подалась вперед, едва не вывалившись из седла.
— Что «потом», Аннет?! Не томи!
— Потом он снял меня с седла. Но он смотрел на меня не как на фрейлину Ее Величества, Амалия. В этом лесу, вдали от дворца, эти сословные границы исчезают. Он смотрел на меня, как голодный волк на добычу. В нем была такая дикая, первобытная мужская сила, какой не найдешь ни в одном из наших напудренных кавалеров. Мы стояли вплотную. Я чувствовала запах хвои, кожи и пота, исходивший от него. И знаешь, что он сделал? Он не стал кланяться. Он прижал меня спиной к дереву и поцеловал.
Амалия ахнула, прикрыв рот ладонью в перчатке. —Mon Dieu!Крепостной егерь?! Поцеловал княжну?!
— Грубо, жадно и так, что у меня искры из глаз посыпались, — с легкой, порочной улыбкой призналась я, вспоминая ту короткую вспышку адреналина. — И самое ужасное, Амалия… я не закричала. Я позволила ему это. На одну, бесконечно долгую минуту я забыла обо всем на свете. А когда вдали послышался лай собак, он просто отстранился, посадил меня в седло, хлестнул лошадь и исчез в кустах, как леший.
Амалия смотрела на меня огромными, круглыми глазами. Вся ее парижская томность испарилась без следа.
— Ну ты и лицемерка, Анна Одоевская! — наконец выдохнула она, разразившись звонким, заливистым смехом. — И эта женщина читала мне морали про маскарад в Версале и незнакомца в маске Пьеро?! Да ты сама грешница похуже моего! Связаться с дикарем в лесу!
— Я с ним не связывалась, это был просто минутный порыв, — рассмеялась я в ответ, чувствуя невероятную легкость от этого признания. — Но согласись, иногда полезно сбросить с себя всю эту дворцовую позолоту и вспомнить, что мы просто живые люди из плоти и крови.
Мы ехали по осеннему лесу, смеясь до слез, словно две девчонки, сбежавшие с урока. И где-то там, за деревьями, мелькал зеленый кафтан егеря Митрофана — моего маленького, грубого секрета, напоминающего о том, что под шелками и корсетами в этом веке скрывались самые настоящие, неприрученные страсти.
глава
