Израненные альфы - Ленор Роузвуд
Может быть, они отгонят тьму.
Мир кренится.
Песок под коленями, но и не песок.
Здесь, но не здесь.
Сражаюсь с Призраком,
Но также стою на коленях рядом с ней в этом странном серебряном месте,
Что пахнет лунным светом,
Цветами и солеными слезами ее горя.
Призрак снова бьет меня.
Чувствую это отдаленно.
Как эхо.
Перекатываюсь от удара,
но часть меня остается здесь.
Смотрю на нее.
Хочу утешить.
Хочу заговорить.
Мой рот снова шевелится.
— Ты в безопасности. Я здесь. Я всегда буду здесь.
Слова имеют вес здесь.
Не звук.
Но плоть.
Но она сжимается еще сильнее.
И когда она это делает, я чувствую, что ускользаю.
Как песок сквозь пальцы.
Как попытка удержать дым.
Нет.
НЕТ.
Нужно остаться.
Нужно сражаться.
Нужно защищать.
Но чем дальше она отступает…
Тем больше я следую за ней.
Тянусь за ней, как прилив за луной.
Не могу остановить это.
Не хочу останавливать.
Если она прячется, я прячусь с ней.
Если она бежит, я тоже бегу.
Всегда.
Призрак прижимает меня к земле.
Руки трясут мои плечи.
Но это далеко сейчас.
Неважно…
В лунном месте я устраиваюсь рядом с ней.
Держу ее в кольце цветов, которое я сделал.
Она не двигается.
Не говорит.
Но я остаюсь.
Я сижу рядом с ней в серебряном ничто.
Внутри безопасного света,
куда монстры не могут добраться.
Вот только…
Я — монстр.
Даже здесь.
Даже с нормальным лицом и нормальными руками.
Все равно монстр внутри.
Может, поэтому она не смотрит на меня.
Тянусь.
Почти касаюсь ее плеча.
Стоп.
Какое я имею право?
Какое утешение может дать монстр?
Но…
Но она одна.
А я знаю одиночество.
Знаю его, как знаю голод.
Как знаю боль.
Как знаю тяжесть цепей.
Поэтому я остаюсь.
Не трогаю.
Не говорю.
Просто существую в том же пространстве.
Держу ее в безопасности.
Согреваю ее.
Цветы мягко светятся вокруг нее.
Как крошечные луны.
Снаружи тело сражается.
Чувствую, как это происходит.
Когти полосуют.
Все на автомате сейчас.
Тело знает, что делать без меня.
Но я не там.
Я здесь.
С ней.
Внутри нашей луны.
Она слегка шевелится.
Просто маленькое движение.
Но это что-то.
— Козима, — пытаюсь я снова.
Беззвучные слова заставляют воздух мерцать между нами.
Она слышит.
Я знаю, что слышит.
Мир раскалывается сильнее.
Пустыня и лунное место смешиваются, кровоточат друг в друга.
Вижу себя со стороны.
Массивная форма, покрытая кровью и песком.
Призрак пытается удержать меня.
Пытается остановить меня.
От чего?
Неважно.
Только она имеет значение.
Если она хочет спрятаться здесь, мы оба спрячемся.
И если она хочет исчезнуть…
Я исчезну вместе с ней.
Тело перестает бороться.
Обмякает.
Призрак перестает бить.
Чувствую, как он наклоняется близко.
Проверяет, жив ли я?
Жив ли я?
Не знаю.
Плевать.
Она снова двигается.
Крошечный сдвиг.
Волосы слегка расходятся.
Один фиолетовый глаз виден сквозь серебряные пряди.
Смотрит в никуда.
Смотрит на все.
Смотрит сквозь меня.
Но я остаюсь.
Я остаюсь.
Трудно сказать, что реально теперь.
Было ли что-то когда-то реальным?
Была ли она?
Есть ли она?
Она слишком идеальна.
Это не было бы сюрпризом.
Призрак трясет мое тело сейчас.
Чувствую это как далекий гром.
Он напуган.
Чувствую запах его страха,
резкий всплеск.
Боится, что я умираю.
Может, так и есть.
Козима снова двигается.
Притягивает колени плотнее к груди.
Делает себя меньше.
Меньше.
Меньше.
Словно если она станет ничем,
мир не сможет причинить ей боль.
Цветы вокруг нее пульсируют мягким светом.
Ждут.
Затем ее дыхание меняется.
Ее губы размыкаются.
— Обними меня…
Ее голос такой маленький.
Едва шепот.
Я не колеблюсь.
Обнимаю ее руками.
Притягиваю ближе.
Здесь не нужно быть осторожным с когтями.
Она идеально подходит к груди.
Словно она была создана, чтобы быть здесь.
Или я был создан, чтобы держать ее.
Чувствую ее дыхание на себе.
Поверхностное.
Словно даже дышать больно.
Глажу ее волосы.
Серебряный шелк меж пальцев.
Она настоящая.
Мы настоящие.
Это реально.
Реальнее, чем что-либо еще.
Затем ее дыхание сбивается.
Меняется.
Становится чем-то другим.
Паника?
Нет.
Хуже.
Ощущается, словно она ускользает.
Словно она отпускает.
— Не оставляй меня, — умоляю я.
Сжимаю руки сильнее вокруг нее.
Прижимаю ближе.
Но она становится менее твердой.
Как туман.
Как лунный свет на воде.
Невозможно удержать.
Цветы вокруг нас начинают тускнеть.
Лепестки сворачиваются внутрь.
Становятся серыми.
НЕТ.
Трясу ее осторожно.
В отчаянии сейчас.
Останься.
Пожалуйста, останься.
Но она растворяется.
Серебряные волосы превращаются в дым в моих руках.
Мягкая кожа становится ничем.
А потом она исчезает.
Полностью.
Мои руки смыкаются вокруг пустого воздуха.
Лунное место разбивается вдребезги.
Разлетается на куски, как стекло.
Осколки серебряного света рассыпаются в пустоту.
И я падаю.
Падаю.
Обратно в тело.
Обратно в боль.
Обратно в…
Мои глаза распахиваются.
Настоящие глаза.
За маской.
Вижу голубое небо.
Жесткое солнце.
Лицо Призрака надо мной.
Глаза мягкие от беспокойства.
Руки на моих плечах.
Трясут меня.
Ярость взрывается в каждом нерве.
Глаза Призрака расширяются.
ОН СДЕЛАЛ ЭТО.
ЕГО СТАЯ ЗАБРАЛА ЕЕ У МЕНЯ.
Рев вырывается из моего горла.
Впечатываю кулак в лицо Призрака.
Он летит назад.
Врезается в песок.
Не жду.
Плевать, встанет ли он.
ЛУНА.
Нужно найти Луну.
Чувствую ее.
Где-то она просыпается.
Все еще здесь.
Все еще жива.
Глава 30
КОЗИМА
— Полагаю, мы только что нашли новый Отряд Призрачных Альф.
Мой мозг словно плывет сквозь патоку, все еще карабкаясь обратно из того темного места, куда он отступил в поезде. Но даже сквозь туман эти слова прорезаются с кристальной ясностью.
Что за нахер?
Челюсть Виски отвисает так сильно, что я удивлена, как она не вывихнулась.
— Ты хочешь нанять их? Тех самых психов, которые только что похитили тебя? Которые отравили тебя? Которые…
— Которые продемонстрировали больше тактических навыков за один день, чем любой из других кандидатов за несколько месяцев, — гладко обрывает его Чума, словно обсуждает погоду, а не вербовку международных беглецов. — Да.
Наступившая тишина настолько абсолютна, что я слышу, как в ушах грохочет мое собственное сердцебиение. Все уставились на Чуму так, словно у него только что выросла вторая голова.
Николай нарушает молчание первым, естественно.
— Дай-ка я проясню, — говорит он голосом, сочащимся тем особым сарказмом, который способен сдирать краску. — Ты хочешь, чтобы мы работали на то же самое правительство, против которого мы только что совершили около пятидесяти тяжких преступлений?
Улыбка Чумы становится острой, как битое стекло.
