Вернись, я все прощу. Дракон передумал разводиться - Таня Драго

драгоценная дочь полюбила Илирана не по своей воле, а под влиянием колдовства. Представляешь? Человек одновременно жаждет нашей магии и считает её опасной.

— Это возможно? — Анмир повернулся ко мне, и я увидела в его глазах искреннее беспокойство. — Может ли ваш дар… влиять на чувства?

— Нет, — ответила я решительно. — Дар может принести удачу. Но он не может создать любовь там, где её нет. Эйлани полюбила Илирана сама, своим сердцем.

— Как ты когда-то полюбила меня? — его вопрос прозвучал тихо, почти виновато, словно он боялся услышать ответ.

Я замолчала, глядя на сад, где когда-то мы с ним гуляли под луной, строя планы на будущее. Молодые, глупые, счастливые…

— Да, — сказала я наконец. — По собственной воле. Без всякой магии. Глупо, правда?

— Не глупо, — он покачал головой. — Я был другим тогда. Или притворялся другим.

Мы стояли у окна, два человека с багажом ошибок и сожалений, и я почти поверила, что мы можем нормально разговаривать, когда…

ЗВОН!

Я обернулась слишком резко и задела локтем стоящую на подоконнике вазу. Она покачнулась, начала падать, и я инстинктивно метнулась её ловить…

И поймала!

Ваза оказалась в моих руках целой и невредимой, а я уставилась на неё так, словно она только что заговорила человеческим голосом.

— Ты поймала её! — воскликнул Анмир с таким изумлением, словно я только что превратила воду в вино. — Обычно ты…

— Обычно я роняю всё подряд, да, — пробормотала я, не в силах поверить собственным глазам. — И разбиваю. И опрокидываю. И проливаю.

Неуклюжесть была моей визитной карточкой с детства. А тут — поймала падающую вазу, как ловкий жонглёр!

— Твоя неуклюжесть… — Анмир смотрел на меня с выражением человека, который только что разгадал сложную загадку. — Она уменьшается.

Я почувствовала, как лицо вспыхивает румянцем.

— И что? — быстро сказала я, ставя вазу на стол подальше от края. – Это лишь значит, что я начинаю оставлять себе кусочек удачи. Собственной, заметь.

— Ну да, — он отступил на шаг, и я почувствовала, как моя врождённая неловкость тут же вернулась. — Так ты поможешь мне с Бертраном?

— Я поговорю с ним, — кивнула я, всё ещё потрясённая происшедшим. — Но не обещаю, что он согласится встретиться с тобой. Его гордость не меньше твоей.

— Спасибо, — сказал Анмир серьёзно. — Это больше, чем я заслуживаю.

Он направился к двери, и я проводила его взглядом, всё ещё держа в руках спасённую вазу. Когда дверь за ним закрылась, я осторожно поставила вазу обратно на подоконник и отошла на безопасное расстояние.

За дверью послышались приглушённые голоса —служанка что-то взволнованно шептала повару.

— Видел? Она поймала вазу! — доносился восторженный шёпот. — Госпожа никогда ничего не ловит! Обычно она всё роняет!

— Может, возраст, — философски отвечал повар. — Говорят, с годами люди становятся осторожнее.

— Да какой там возраст! — фыркнула служанка. — Вчера она умудрилась пролить чай на себя, хотя чашка стояла в полуметре от неё! А сегодня ловит падающую вазу, как циркачка!

Я прислонилась к стене и тихо рассмеялась. Значит, и прислуга заметила. Неужели правда — рядом с Анмиром я становлюсь менее неуклюжей?Мысль была одновременно и смешной, и тревожной.

- Получается, госпожа оставила себе немного удачи.

Но что это означает? И главное — что с этим делать?

Эйлани сидела у окна своей комнаты, держа в руках последнюю записку от Илирана. Лунный свет падал на бумагу, делая его аккуратный почерк ещё более дорогим и болезненно знакомым. Она перечитывала одни и те же строки в который раз, словно надеялась найти в них какие-то скрытые слова утешения.

“Один месяц без встреч. Я выдержу это испытание ради тебя” — гласила записка, и каждое слово отзывалось болью в её сердце.

Она прижала бумагу к груди, закрыла глаза и прошептала:

— И я выдержу. Ради нас обоих.

Но слова звучали не очень убедительно даже для неё самой. Месяц казался вечностью, особенно когда она привыкла видеть Илирана каждый день, пусть и тайком.

На другом конце города, в своей мастерской, Илиран яростно работал над новым механизмом для шишкодробилки. Стружки летели во все стороны, металл звенел под ударами молотка, а сам он надеялся, что физический труд поможет заглушить боль в душе. Он пытался сосредоточиться на работе, представляя, как довольна будет мать новым усовершенствованием, как вырастут продажи, как… как Эйлани улыбнётся, увидев его творение.

При мысли о ней рука дрогнула, молоток пришёлся не по тому месту, и тонкая медная деталь, над которой он работал уже два часа, треснула пополам.

— Проклятье! — Илиран в сердцах швырнул инструмент на верстак.

Он смотрел на испорченную деталь и горько усмехнулся:

— Даже мой дар не помогает, когда речь идёт о любви.

Магия семьи Оверат могла принести удачу в делах, помочь в торговле, сделать так, чтобы дождь не помешал важной встрече. Но она была бессильна против отцовского упрямства и условий, которые казались невыполнимыми.

В своём кабинете Бертран сидел за массивным столом, разглядывая небольшой портрет в серебряной рамке. На миниатюре была изображена женщина с добрыми глазами и мягкой улыбкой — его покойная жена Велира.

Торговец тихо спросил:

— Что бы ты сделала на моём месте, Велира? Позволила бы нашей дочери связать свою судьбу с семьёй Анмира?

Портрет, разумеется, не ответил, но Бертран продолжал смотреть на него, словно надеясь получить знак свыше. Велира всегда была мудрее его, добрее, справедливее. Она умела видеть в людях хорошее даже тогда, когда он видел только плохое.

— Ты бы сказала, что я слишком жесток к молодым людям, — пробормотал он. — Что любовь важнее старых обид. Но ты не знала Анмира так, как знаю его я.

Он поставил портрет