Спасение для лжепринцессы - Ульяна Муратова

уже начали, но им всем предстоит долгая реабилитация. Одну из девушек, оказывается, искали родственники с другого континента. Среди гостей Ваендис, которые находились в Золотом доме, был и Рьенинг Крумпатур, которому вменяют производство разных наркотиков и торговлю ими. Тут целый список, помимо льифа. Тебя на допрос вызывать больше не планируют, твоё имя в судебном процессе участвовать не будет, как я и просил, потому что суд будет публичный. Что ещё? – он на секунду замолчал и потом продолжил: – Служащие сыска желают тебе скорейшего выздоровления и просят историю твоей болезни для ознакомления, на всякий случай – вдруг методы твоего врача помогут другим пациенткам.

– Не знаю, как насчёт других девушек, а Ваендис пусть поят этим вашим лекарством по десять стаканов в день. Для профилактики, – прорычала я, утирая слёзы.

– Думаю, что её ждёт изгнание с Вилерии, что куда хуже, чем лекарство, – отозвался Мейер.

– Изгнание? Всего лишь? – возмутилась я.

– Ты забываешь, что вилерианцы не могут жить в других мирах. После изгнания она продержится неделю или от силы две, но неизбежно выгорит. Это на самом деле страшная смерть, долгая и мучительная. Высшая мера наказания у нас. Даже казнь через обезглавливание куда милосерднее.

Меня передёрнуло от вилерианского милосердия.

– И когда будет суд?

– Пока точную дату не сообщают. Думаю, всё будет зависеть от того, когда девушки смогут дать показания. А ты хотела бы на него пойти?

Хотела ли я снова увидеть Ваендис и этих несчастных куртизанок, «единственных свободных женщин Вилерии»? Оказаться в толпе журналистов, сыскарей, любопытствующих бездельников и сплетников? Послушать, чем могла бы обернуться моя жизнь, если бы Мейер не вернулся?

– Нет. Ничего не хочу знать об этой истории, кроме того, чем она закончится для Ваендис. А ещё хочу выкинуть все вещи и платья, что она подарила, – твёрдо сказала я. – Или даже сжечь.

– Как скажешь. Я бы вообще предложил вернуться в Листаматур после суда. У нас гораздо спокойнее. Я показал бы тебе город и дом, который строю, а ещё свозил бы тебя на озеро Фаль в горах. Оно такое чистое, что видно дно даже на глубине. Мы могли бы взять лодку и покататься на закате. Горы с одной стороны его словно обнимают, а на заре солнце раскрашивает их в разные цвета, и становится очень красиво. Есть ещё водопады у истоков Листы, там хорошо летом, потому что вода ледяная даже в самую жару, а вокруг цветут дикие крокусары. Думаю, тебе бы там понравилось.

– Ты мне зубы заговариваешь, – насупилась я.

– Есть немного, – признал Мейер. – Хотя всё это правда. Вилерия очень красива и разнообразна. Если ты любишь путешествовать, то мы этим обязательно займёмся. И на южные тропические острова сплаваем…

– Я на тебя слишком обижена, чтобы строить какие-то планы, Мейер.

– Хорошо. Тогда давай я схожу попрошу принести нам ужин, а ты пока выйдешь и ляжешь в постель? Только ноги не порань, я слышал – там что-то разбилось.

Ага, разбилось. Как мои надежды на томный вечер. Само упало и разбилось, Елизавета Петровна вообще ни при чём. За мыльницу стало стыдно, но от этого я ещё сильнее на Мейера разозлилась, потому что, как ни крути, это он виноват. Вообще во всём.

Судя по наставшей тишине, вилерианец действительно ушёл. Выглянула в спальню, убедилась в её пустоте и быстро оделась. Убрала осколки, залезла в постель и уткнулась пылающим лицом в холодные ладони. Как же я устала от всего! Даже от себя.

Мейер вернулся минут десять спустя с подносом в руках. Игнорируя его попытки заглянуть мне в глаза, поела молча, буркнула «спасибо» и завернулась в одеяло. Не жизнь, а треш-шапито какое-то.

Уснуть не получалось, мысли бегали по кругу с тараканами наперегонки. Тараканы, естественно, обгоняли со значительным преимуществом, а также задавливали количеством.

С одной стороны, Мейера можно понять. Про шкаф и кашу он не преувеличил. С другой, надо головой думать, прежде чем называть женщину неадекватной. Покажите мне хоть одну женщину, которая это потом забудет. Причём чем она неадекватнее, тем дороже обойдётся это слово сказавшему. И тут хорошо бы, конечно, сделать умное лицо и простить великодушно. Но как же я задолбалась его понимать и прощать! Нет, серьёзно, не отношения, а магазин дверных проёмов какой-то – мало того, что косяк на косяке, да ещё и стоит всё непомерно дорого. А платить приходится здоровьем. А оно у меня и без того пошатнувшееся, особенно после сегодняшнего.

Поняв, что так и не усну, а настроение хуже не станет, потому что хуже просто некуда, молча взяла со столика с цветами письма Полин и свекровища, включила прикроватную лампу и погрузилась в чтение.

Первыми прочла два письма от Полин. Со свойственной ей жизнерадостностью, которая у обычного задолбанного жизнью человека может вызвать только неприятие и нервный тик, она сообщала, что всё замечательно. Они замечательно добрались до Листаматура, замечательно пообщались с Мейером, замечательно получили компенсации от «Воздушного пути», но решили, что те слишком малы, и замечательно подали на компанию в суд. Полин прилагала свою почтовую карточку, подробно рассказывала, что в местное представительство (естественно, замечательное) вернули часть вещей, среди которых была сумка, напоминающая мою, но Полин не уверена, не ошиблась ли она в том, что эта замечательная сумка (описание на три абзаца) именно моя. Погода в Листаматуре замечательная, а Мейер – так и вовсе душка. И если до момента с Мейером, я просто просматривала письмо по диагонали, то тут взгляд невольно зацепился за строчки: «Мне больно смотреть, как сильно он переживает, и хотелось бы его утешить, но боюсь вмешиваться, чтобы не навредить».

Утешить ей хотелось бы. Мейера.

Вот гадина! Я аж задохнулась от праведного гнева. Нет, вы посмотрите! А что, в замечательном Листаматуре для замечательной Полин не нашлось других замечательных мужиков? Обязательно нужен мой косячный?

В общем, решила пока не отвечать, потому что ни одного цивилизованного слова для этой нахалки у меня не было. А ещё в глубине души всё-таки было немного страшно, что я действительно неадекватна и завтра обо всём содеянном пожалею. Так что письма свекровища я открывала во вполне определённом состоянии, совсем капельку далёком от замечательного.

Лизе от Ирэны Феймин, 35-го числа вьюжного месяца 1523-го года (отправлено)

Лиза,

Я пишу это письмо с тяжёлым сердцем. Вчера Мейер написал нам о том, что ему открылось.

Надо ли говорить, что мы все в шоке из-за случившегося, но думаю, что ты