Психо-Стая - Ленор Роузвуд

смотрю на Чуму, замечая, как его пальцы барабанят по бедру. Та нервная привычка, которую я уловила раньше. Он гораздо более напряжён, чем обычно.

— Это сложно, — резко отвечает он.

— Упрости, — протягивает Валек, облокотившись на скамью. — Времени у нас — хоть отбавляй.

Глаза Чумы вспыхивают опасно.

— Нет. У нас этого нет. У нас есть несколько часов, чтобы прийти в себя перед ужином с королевой Сурхии. Моей матерью. Советую использовать их с умом.

— Хуйня, — огрызается Виски. — Ты не можешь просто взять, швырнуть на нас такую бомбу — и свалить, как ни в чём не бывало…

— Я могу делать всё, что мне, блядь, угодно, — рявкает Чума.

Температура в комнате будто падает. Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Никогда не видела эту сторону. Но под ледяной яростью я улавливаю другое.

Страх.

— Чума, — тихо говорю я, привлекая его внимание. Делаю шаг ближе, но он отшатывается, хотя я даже не тянусь к нему. Остальные замирают, слушают. — Мы просто переживаем за тебя.

Его взгляд смягчается едва заметно, когда он смотрит на меня.

— Не стоит, — говорит он, и в голосе появляется что-то тёплое, чего не было мгновение назад. — Я уже говорил. Ты можешь мне доверять.

— Но ты нам — нет, — сухо бросает Тэйн.

— Я доверяю вам свою жизнь, — спокойно отвечает Чума. — Я доверяю вам её жизнью. Но вот это… — он машет рукой, будто обозначая всё вокруг, — это совсем другое.

— Чего ты боишься? — тихо спрашиваю я.

Вопрос будто выбивает его из равновесия. На миг на лице вспыхивает обнажённая, болезненная уязвимость.

А потом стены снова встают.

Толстые. Непробиваемые.

— Отдыхайте, — произносит он, отворачиваясь. — Вам понадобятся силы на вечер.

Вот уж не тревожно — совсем ни капли.

Он уходит по направлению к арке, ведущей в глубину гостевого крыла. Его шаги точные, выверенные, но я замечаю лёгкую дрожь в пальцах, натянутые плечи.

Он на грани паники.

И мне нужно понять — почему.

Глава 21

ЧУМА

Я не могу оставаться в гостевом крыле. Только не тогда, когда все взгляды прикованы ко мне. Не тогда, когда их жгучие вопросы висят в воздухе, словно кинжалы, готовые в любой момент сорваться вниз. И кто может их винить? Я лгал им годами. Черт, я даже сам начал верить в собственное дерьмо.

Я практически забыл, кто я такой на самом деле.

Ноги сами несут меня по знакомым коридорам. Мимо шепчущихся слуг и кланяющихся придворных. Вверх по винтовым лестницам, сквозь позолоченные арки, пока я не достигаю двери, порог которой поклялся больше никогда не переступать.

Мои покои.

Замок щелкает, открываясь от моего прикосновения, узнавая меня даже спустя столько лет. Внутри ничего не изменилось. Те же полы из белого мрамора сияют под моими ботинками. Те же полупрозрачные занавески колышутся на ветру, дующем с открытого балкона. Те же запретные медицинские трактаты стоят на полках — их корешки потрескались и истерлись от бесчисленных ночей тайного изучения.

Они содержали всё в идеальном порядке. Словно гробницу. Словно ждали возвращения призрака.

Аромат жасмина доносится через открытые балконные двери, и внезапно я снова в тех садах. Губы Адиира на моих. Его руки в моих волосах. То, как он смотрел на меня — будто я был чем-то священным, прямо перед тем, как я…

Желчь подступает к горлу.

Я убил своего лучшего друга.

Даже если он пытался заманить меня в ловушку. Даже если он предал всё, что было между нами. Даже если он собирался выдать меня… кому? Я до сих пор не знаю, кто наблюдал через ту линзу. До сих пор не знаю, кто приказал ему записать наш момент слабости.

Был ли это его отец? Он всегда меня ненавидел.

Руки дрожат, когда я беру изящный стеклянный флакон со своего старого рабочего стола. Янтарная жидкость внутри ловит свет, напоминая мне о часах, проведенных здесь за изучением искусства целительства, к которому я не должен был прикасаться. Играя в то, кем я никогда не мог стать.

И посмотрите на меня теперь. Всё-таки целитель. Просто еще одно предательство всего, кем я был рожден.

— Это здесь ты вырос?

Я резко оборачиваюсь, флакон выскальзывает из пальцев. Айви ловит его с невероятной грацией; её глаза цвета океана изучают содержимое, прежде чем она осторожно ставит его обратно на стол. В своем белом сурхиирианском одеянии она выглядит неземной — так, словно принадлежит этому месту больше, чем когда-либо принадлежал я.

— Тебе не следует быть здесь, — хрипло говорю я, но не могу отвести от неё глаз.

— Как и тебе, судя по тому, как тебя трясет.

Мой смех звучит горько.

— Мне вообще нигде не следует быть.

Она подходит ближе, и я борюсь с желанием отступить. Сохранить ту тщательную дистанцию, которую я годами доводил до совершенства. Но я так устал бежать. Так устал прятаться.

— Расскажи мне, — тихо просит она.

— Ты не сможешь понять, — мой голос груб, но моя привычная клиническая отстраненность рушится. — То, что я сделал… кем я был…

— Испытай меня.

Ее голос мягок, но под ним скрывается сталь.

Что-то во мне ломается. Может быть, дело в мягком понимании в её взгляде. Может быть, в тяжести тайн, которые я носил так долго. Или, может, я просто устал бежать.

— Его звали Адиир. — Слова царапают горло, как битое стекло. — Мы выросли вместе. Он был… всем для меня.

Айви опускается на мягкое сиденье у окна, её белое одеяние растекается вокруг неё, как жидкий лунный свет. Она молчит, просто наблюдает за мной теми глазами, которые видят слишком много. Тишина растягивается между нами, как живое существо.

— В Сурхиире альфы не… — я провожу рукой по волосам, взволнованный. — Это не просто не одобряется. Это запрещено. Особенно среди знати. Особенно для принца. — Горький смешок вырывается у меня. — Но я всё равно любил его. Любил с тех пор, как мы были детьми, хотя никогда не смел сказать об этом.

Слова теперь высыпаются наружу, как вода, прорвавшая плотину.

— Он был сыном Командира Королевской Гвардии. Мы росли вместе. Он понимал меня так, как никто другой. Когда я пробирался в архивы, чтобы изучать медицинские тексты, он стоял на страже. Когда я восставал против жестких традиций, которые душили меня, он слушал.

Я меряю шагами свои старые покои, не в силах стоять на месте.

— Я знал, что он не чувствовал того же. Не мог. Но той ночью в саду… — Мои руки сжимаются в кулаки. —