Нелли Макфазер - Заклятье луны

Как только Эннабел ступила на лестницу, ведущую в карцер, она совершенно забыла о Лансфорде и обо всем остальном. Девушка думала только о том, что скоро увидит Фалькона. Перед тем, как тюремщик открыл ворота в подземелье, Эннабел вытащила письмо:

– Пожалуйста, возьмите. Если вы тайно передадите его мистеру Джереми, я уверена, он отблагодарит вас.

Тюремщик подозрительно посмотрел на листок.

– Если его светлость узнает об этом, меня живым прибьют к стене.

Затем пробормотал:

– Может, передам, а может, нет, – и сунул письмо в карман. – А теперь пойдемте. Я получил приказ. Вы не должны болтаться здесь.

Когда Эннабел проходила мимо первой камеры, ее обитатель, глаза которого, в отличие от ее глаз, уже привыкли к темноте, смотрел на нее, как на привидение. Он подошел к двери своей камеры, его губы беззвучно двигались. Этого не может быть! Это была девушка, которая утонула в море, он видел это собственными глазами!

Он попытался позвать тюремщика, но не смог издать ни звука. Охваченный ужасом, капитан Поллак отполз в угол камеры. Он весь сжался и, обхватив руками колени, сидел, раскачиваясь из стороны в сторону. Это была она, та, которую он убил. Она пришла сюда, чтобы отомстить ему. Стены надвигались на него. Вцепившись руками в лицо, он пытался выцарапать из глаз явившееся ему видение. Так он и сидел, раскачиваясь и дрожа от страха, в ожидании мести от мертвой женщины, которая нашла его даже в Ньюгейте.

Высокий и прямой, в той же белой рубашке, черных брюках и сапогах, которые Эннабел видела на нем в тот день, когда он уезжал на свое последнее задание, Тримейн Шеффилд стоял в своей камере. Он смотрел на потолок своей жалкой клетки, словно пытался сквозь заплесневевшие камни увидеть небо. Услышав ее шепот, он медленно повернулся, не веря, что это происходит на самом деле, и его лицо осветилось невероятным счастьем.

– Изабелла! Изабелла, неужели это ты? – Тримейн сделал несколько шагов вперед, все еще не веря своим глазам, и вдруг остановился, увидев тюремщика, открывающего дверь его камеры. – Это какой-то обман! Не подходи ко мне, любимая, они придумали этот трюк, чтобы обвинить тебя!

– Назад, Шеффилд, отойди от двери! Начальник прислал тебе шампанское, только не спрашивай меня, почему. Я знаю, что он был первым среди тех, кто хотел, чтобы ты оказался здесь.

Тюремщик оставил бутылку у двери и, не спуская глаз с заключенного, быстро выскользнул в коридор и трясущимися от волнения руками вставил ключ в замок.

– Видишь, они все еще боятся, что я выпорхну из этой ловушки. – Тримейн обвел взглядом свою убогую камеру. – Хотя я никак не могу понять, почему они думают, что я хочу оставить такие великолепные апартаменты.

– Трей, – прошептала Эннабел, ее голос срывался при мысли о том, как скоро ему предстоит навсегда покинуть это место, – у нас осталось мало времени. Забудь обо всем, забудь о Лансфорде. Думай только о нас с тобой, о том, как сильно мы любим друг друга.

Его глаза засверкали.

– Я не могу думать ни о чем другом. Бог свидетель, только мысль о тебе удержала меня в этой чертовой дыре, я не мог рисковать тобой.

– Обними меня скорее!

Они медленно пошли навстречу друг другу, как две марионетки, ведомые рукой судьбы. Вдруг Фалькон остановился, его руки безжизненно повисли.

– Постой Лансфорд никогда бы не позволил впустить тебя ко мне! Если ты здесь, значит, он заставил тебя пойти на какую-нибудь отвратительную сделку, чтобы оплатить это свидание!

Эннабел мечтала о его любви, чтобы в ее объятиях забыть о завтрашнем дне. Она думала о сегодняшней ночи, которую они проведут вдвоем.

– Трей, ты должен знать, что для меня важны только те бесценные часы, которые остались у нас с тобой.

– Я не могу согласиться на это. Не могу допустить, чтобы ты принесла себя в жертву этому грязному ублюдку. – Тримейн подошел к решетке и, вцепившись в нее, закричал:

– Тюремщик! Подойди сюда! Леди хочет уйти!

Когда мужчина вошел в камеру, он с сожалением посмотрел на Эннабел:

– Кажется, этот человек не хочет вас.

– Ты, болван, я хочу ее больше собственной жизни. Но я не могу допустить, чтобы она провела в этой отвратительной камере еще хоть одну минуту.

– Нет! – резко ответила Эннабел, глядя в лицо Тримейну. – Я не уйду! Если ты заставишь меня, то я признаюсь во всех преступлениях, которые были совершены в Лондоне за последние десять лет, и меня посадят в такую же камеру, может быть, и похуже.

– Изабелла, ну почему ты такая упрямая? – Трей провел рукой по волосам, и на его губах появилась еле заметная улыбка.

Теперь Эннабел видела перед собой прежнего Тримейна Шеффилда, настоящего Фалькона. Он крикнул тюремщику:

– Убирайся отсюда! Уверен, ты хочешь выспаться, чтобы завтра насладиться моей казнью.

Эннабел задрожала и бросилась в его объятия.

– Да, я всегда была такая упрямая. Как ты мог подумать, что я оставлю тебя сейчас? О, дорогой, я так скучала по тебе!

– Я тоже очень тосковал. – Фалькон так сильно прижал ее к своей груди, что она слышала биение его сердца. – Прошло совсем мало времени с тех пор, как мы расстались, но, клянусь, мне показалось, что прошла целая вечность.

– Мне тоже. Я мечтала о том, как снова буду с тобой, и о многом другом.

– Ты не рассказала мне о сделке с Лансфордом. Что ты обещала ему в обмен на эти несколько часов?

Эннабел коснулась рукой его груди в том месте, где черные волосы выглядывали из-под рубашки.

– Неважно. Я уже кое-что придумала. Я буду за пределами страны, когда Лансфорд поймет, что его обманули, – солгала Эннабел.

Трей прижал девушку к себе и вздохнул, зарываясь лицом в ее волосы.

– Пожалуйста, обещай мне, что Лансфорд никогда не будет с тобой.

– Обещаю, – прошептала Эннабел. – А теперь ты тоже должен пообещать мне кое-что. Забудь о том, что это тюремная камера. Мы проведем нашу последнюю ночь вместе…

– Мы только что поженились, и это наш медовый месяц, – подыгрывая Эннабел, продолжал Тримейн.

Он взял ее на руки и, осыпая поцелуями, закружил по комнате.

– Играет музыка. Ты помнишь, какая музыка звучала той ночью на балу?

– Бетховен. Мне кажется, это слишком серьезная музыка для медового месяца. Я бы предпочла Шопена.

– Кого?

– Извини…

Шопену тогда исполнилось только восемь лет. Он уже выступал с концертами, но в Англии о нем еще не слышали.

– О, я забыла. Когда я в твоих объятиях, мне все равно, какая играет музыка. Я таю от радости и счастья.

– Когда мы танцевали с тобой в первый раз, ты говорила не так. – Тримейн заглянул в глаза любимой.

При воспоминании об их первой встрече его лицо осветилось радостью.