Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Семён не знал Евдокию в лицо (она редко выходила из терема). Но он видел властную женщину, которая командует стражей.
Он дрожащей рукой вытянул пакет. Плотный, кожаный сверток, залитый кровью и запечатанный красным сургучом с личной печатью Воеводы.
Он протянул его Марине.
— Матушка… — выдохнул он. — Возьми… Беда там…
Его рука упала. Он потерял сознание.
Марина стояла, сжимая в руке теплый от крови пакет.
На сургуче был оттиск: Встающий Медведь. Герб Глеба.
Пакет был адресован не ей.
Но он был у неё в руках.
Кузьма смотрел на неё. Ивашка смотрел. Дуняша замерла.
— Я… — Марина облизнула пересохшие губы. — Я передам. Кузьма, гони за лекарем полковым, пусть пулю… тьфу, стрелу достает. Я только кровь остановлю, я не костоправ.
— Слушаюсь, — козырнул Кузьма. И добавил тихо, глядя в пол: — А грамоту, барыня… Ты уж сама. Семён тебе отдал. Значит, тебе и решать.
Стражники выбежали.
Марина осталась с бессознательным гонцом и пакетом, который жег ладонь.
Она подошла к свету.
Пакет был тяжелым. Там было не только письмо. Там было что-то твердое, круглое.
Взломать печать?
Это измена. Это чтение чужой переписки. Это подлость по отношению к Евдокии.
Но там — вести о Глебе. «Беда там». «Засада». «Волчья Падь».
Если она отдаст письмо Евдокии, та упадет в обморок, побежит в церковь молиться.
А Марина… Марина может что-то сделать. Если узнает первой.
— Дуня, — сказала она ледяным тоном. — Лей воду в ковш. Греть будем.
— Матушка, ты чего удумала? — испугалась служанка. — Чужое же!
— Печать ломать нельзя. Но если подержать над паром… сургуч станет мягким. А потом мы его прижмем обратно холодной ложкой.
— Грех это! — ахнула Дуняша, закрывая рот ладонью.
— Грех, Дуня, это Глеба в беде бросить, пока жена молебны служит. Грей воду. Я беру грех на себя.
Пар из носика чайника бил тонкой струйкой.
Марина держала письмо над ним. Руки дрожали, но действовали точно, как у хирурга.
Сургуч подался, стал пластичным. Она аккуратно поддела его ножом.
Пакет раскрылся.
Внутри лежал свернутый пергамент и… кольцо.
Марина узнала его сразу. Массивный золотой перстень-печатка Глеба с медведем. Тот, который он никогда не снимал.
Снять печатку Воевода мог только в двух случаях: если он мертв, или если он передает кому-то свою власть перед смертью.
Марина развернула пергамент. Буквы были написаны углем, криво, наспех. Видимо, на колене, в седле, под свист стрел.
'Душа моя, Евдокия.
Прости. Не свидимся боле. Обложили нас в Волчьей Пади, у Черного Камня. Измена. Тверские ударили в спину, а из леса вышли Белые. Люди стынут на ходу, падают замертво без ран. Кони пали. Держимся в кругу, но до ночи не доживем.
Кольцо мое передай Дьяку — пусть город запирает наглухо и никого не впускает. А сама уходи в монастырь, в Кириллов. Там спасенье.
Люблю тебя. Прости за всё.
Глеб'.
Марина читала, и буквы расплывались перед глазами.
«Люблю тебя. Прости».
Это было прощальное письмо жене. Не ей.
О ней там не было ни слова. Ни строчки. Ни намека.
Для него она была просто эпизодом, полезной лекаркой, может, приятным воспоминанием о странном вкусе на губах. Перед лицом смерти он писал Евдокии.
Больно.
Как же больно. Будто стрела Семёна пробила и её навылет.
Но слезы высохли мгновенно. Ярость выжгла их.
— Обложили… — прошептала она. — Волчья Падь… До ночи не доживем.
Она посмотрела на окно. Солнце уже перевалило за полдень.
Если гонец вырвался утром… У них осталось часа четыре. Максимум пять. До заката.
Глеб жив. Пока жив.
Он прощается. Он сдался. Он приготовился умирать.
— Черта с два, — прорычала Марина сквозь зубы. — Не дождешься, Воевода. Рано тебе в покойники. Я не для того тебя поила, чтобы ты там в сугробе замерз.
Она схватила холодную ложку, прижала размягченный сургуч обратно. Печать схватилась, но выглядела чуть смазанной. Неважно. Евдокия в слезах и горе не заметит.
Марина сунула пакет за пазуху.
— Ивашка! — крикнула она. — Одевайся!
— Куда, матушка?
— К кузнецу. К Игнату. Бегом!
— Зачем?
— Скажи ему: Воевода в беде. Волчья Падь. Пусть собирает мужиков, кто с топорами, кто с вилами, кто с рогатиной. Сани пусть готовит. Широкие. И факелы. Много факелов.
— Матушка… — Дуняша схватила её за руку. — Ты куда собралась? В лес⁈ Там же Белые! Там смерть!
Марина обернулась. В её глазах горел холодный, злой, совсем не женский огонь.
— Там мой… там наш Воевода, Дуня. И у меня есть ведро спирта, мешок кованых гвоздей и злости на троих. Мы их вытащим.
Она схватила со стойки охотничий нож и сунула за пояс.
— А сначала — к Евдокии. Я отдам ей письмо. Пусть молится. Молитва нам понадобится. Но воевать буду я.
Марина влетела в кузницу как ледяной вихрь.
Ивашка едва поспевал за ней, скользя новыми валенками.
— Игнат! Туши горн! У нас беда!
Кузнец опустил тяжелый молот, вытирая сажу со лба. Грохот стих.
— Что стряслось? Татары? Война?
— Хуже. Глеба зажали в Волчьей Пади. Наши и… не наши.
Лицо Игната, красное от жара, мгновенно окаменело, став серого цвета пепла.
— Волчья Падь… Дрянное место. Там болота незамерзающие, гиблое урочище. Если «Белые» вышли — конец дружине. Заморочат, в топь уведут, как телят.
— Не уведут, если мы успеем, — Марина вывалила на верстак содержимое своих карманов (серебро, но письмо она оставила при себе, у сердца). — Мне нужны сани. Самые широкие, грузовые, розвальни. Тройка лошадей, самых выносливых. И железо.
— Железо есть. Что делать? Мечи точить?
— Нет. Коктейли, — хищно улыбнулась Марина. — Для горячего угощения.
Она схватила кусок угля и начала чертить прямо на беленой стене кузницы, поверх копоти.
— Берем горшки. Малые, глиняные, крынки старые. Мешаем деготь, масло и мой «винный дух» (спирт). Внутрь — горсть соли четверговой и веточку полыни. Фитиль из пакли, пропитанной жиром.
Игнат почесал бороду черным пальцем.
— Огненные горшки? Делали такие, когда Литва приходила. Только без полыни.
— С полынью, Игнат. Это важно. Это шрапнель… тьфу, картечь по их силе. Огонь тело жжет, а полынь — морок гонит.
— Понял. Парни! — рявкнул он подмастерьям так, что стены дрогнули. — Тащите бочку с дегтем! И горшки бракованные, с черепками, всё тащите!
Работа закипела. Это был первый в истории города цех по производству магического напалма.
— А теперь главное, — Марина посмотрела на кузнеца. — У тебя известь есть? Негашеная? Камень-кипелка?
— Есть мешок, для кож дубления держал.
