Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
— Во, дело! — одобрил Ивашка. — Как наш Дьяк. Баш на баш. Услуга за услугу.
— Именно. Победили они ведьму. Не силой, а хитростью. Водой её облили — она и растаяла, как снег по весне. Приходят к Чародею за наградой. А там…
Марина замолчала.
В печи треснуло полено, выбросив сноп искр.
— Что там, матушка?
— А там оказалось, что Великий Чародей — никакой не маг. А обычный человек. Маленький, лысый и испуганный. Сидел за ширмой и дергал за веревочки, пуская дым и грохот, чтобы всех пугать.
— Тю… — разочарованно протянул Ивашка. — Обманщик?
— Нет. Просто… человек, который тоже заблудился. Он сам туда прилетел на… на большом пузыре по ветру. И стал править, потому что люди хотели верить в чудо.
— А Маша? — тихо спросила Дуняша. — Вернулась она домой?
— Вернулась, — сказала Марина, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Оказалось, что у неё были волшебные красные башмачки. Она могла вернуться в любой момент. Просто надо было поверить в себя. Стукнуть каблучком о каблучок и сказать: «Нет места лучше дома».
В избе повисла тишина.
Только ветер выл за стеной, напоминая, что здесь — не сказка. Здесь нет волшебных башмачков. И каблуком хоть обстучись — в XXI век не попадешь.
— Хорошая сказка, — зевнул Ивашка, устраиваясь на лавке. — Только жалко, что Чародей ненастоящий. С настоящим-то сподручнее было бы.
— Настоящие чародеи, Вань, — Марина встала, чтобы погасить лучину, — это мы сами. Когда страшно, а мы идем. Когда холодно, а мы греем.
Она задула огонек.
Темнота мгновенно наполнила избу, оставив только красноватый отсвет из устья печи.
Марина легла на свою лавку, укрываясь тулупом поверх одеяла.
В сказке Элли (или Маша) вернулась к маме и папе.
А Марина осталась здесь.
В чужом городе, который осаждает нечисть. С чужим именем на устах.
«Нет места лучше дома», — мысленно повторила она.
Но где её дом теперь?
Там, в Москве 2025-го, где ипотека и пустая квартира? Или здесь, где пахнет полынью, где под боком сопит приемыш-беспризорник, а где-то в степи едет мужчина, который ей даже не муж?
Мужчина, у которого есть своя, настоящая жена. Евдокия. Добрая, светлая, которая дала Марине платье и называет сестрой.
Совесть кольнула острой иглой.
«Я как та злая ведьма Гингема, — подумала Марина горько. — Прилетела в урагане и заняла чужую поляну. Только водой меня не растопишь. Я уже ледяная».
Сон навалился тяжелый, без сновидений.
За окном бродили Белые, шепча слова, от которых стыла кровь. Но в «Лекарне» спали крепко. Соль на пороге и железо в стенах держали оборону.
Пока держали.
Глава 12.1
Письмо
Утро вторника выдалось обманчиво ясным. Мороз звенел, снег искрился, но город уже не был прежним. Люди передвигались перебежками, от избы к избе, стараясь не смотреть в сторону леса, где синели длинные тени.
В «Лекарне», однако, было не протолкнуться.
Новая задумка Марины работала безотказно.
— В очередь, служивые! — командовал Ивашка, стоя за новой витриной-горкой (Микула сработал на совесть: дубовая, темная, солидная лесенка).
На полках красовались не скрабы, а «Ратный припас»:
• «Сбитень Монастырский» (с полынью). Горячий, в глиняных стаканах.
• «Соль Четверговая» (в холщовых мешочках с печатью — выжженным крестом).
• Сухари с чесноком (чеснок в народе тоже считался оберегом).
Стражники, сменяющиеся с постов, заходили угрюмые, промерзшие до костей. Они пили горькое варево залпом, крякали, вытирая усы, и покупали мешочки с солью.
— Злая у тебя вода, хозяйка, — сипел один, бросая медяк на стойку. — Внутрях жжет, как крапива.
— Зато мозги на место ставит, — парировала Марина, протирая стойку. — Пей. Горечь страх выгоняет.
Она чувствовала себя барменом в прифронтовой полосе.
Афоня сидел на верхней балке под потолком (его новое «дозорное гнездо») и наблюдал за входящими. Если кто-то казался ему «нечистым», он ронял сверху щепку. Пока щепки не падали.
Ближе к полудню гул толпы снаружи изменился.
Это был не базарный гомон. Это был тревожный, нарастающий ропот, переходящий в крик.
— Расступись! — заорал кто-то истошно.
Марина выглянула в окно.
По улице, ведущей от ворот (которые открыли всего на минуту для обоза с дровами), несся конь.
Страшный конь.
Вороной, огромный, но сейчас он был седым от инея и мыльной пены. Бока вздымались как кузнечные меха, из ноздрей валил пар столбами. Он шел не рысью, а шатким, пьяным галопом, сбивая людей, уже ничего не видя перед собой.
В седле сидел человек.
Точнее, лежал. Он припал к гриве, обхватив шею животного руками. На спине его тулупа расплывалось темное, почти черное пятно. Кровь на морозе застыла ледяной коркой.
— Держи его! — кричали стражники, бегущие следом.
Но конь не остановился ни у Приказной избы, ни у церкви.
Он, повинуясь какому-то звериному чутью (или запаху тепла и кофе?), рванул к единственному яркому пятну на улице. К вывеске «ЛЕКАРНЯ».
Прямо к крыльцу Марины.
Грохот копыт оборвался. Конь поскользнулся на наледи, с хрустом упал на передние колени, и всадник мешком свалился в сугроб у самого порога.
— Ивашка, дверь! — закричала Марина, срывая с гвоздя ножницы (зачем? инстинкт!). — Все назад!
Она выскочила на крыльцо без шубы, в одном платье.
Толпа уже окружила упавшего.
— Не трогать! — рявкнула она так, что мужики отпрянули. — Кузьма! Ко мне! Тащите его внутрь!
— Барыня, да он же… мертвый…
— Внутрь, я сказала! Он еще теплый!
Внутри «Лекарни» воцарился хаос, но хаос управляемый.
Раненого — молодого парня с белым, как мел, лицом — положили на широкую лавку.
— Срезай тулуп! — командовала Марина Дуняше. — Ивашка, «огненную воду» и кипяток! Живо!
Кузьма и двое стражников стояли рядом, тяжело дыша, сжимая бердыши.
— Это ж Семён, — прошептал Кузьма, глядя на лицо парня. — Из личной сотни Воеводы. Гонец.
Сердце Марины пропустило удар.
Личная сотня. Глеб.
— Живой?
Марина приложила ухо к груди парня. Сквозь толстую рубаху и запах пота она услышала звук. Сердце билось. Глухо, рвано, как птица в клетке, но билось.
— Стрела, — констатировала она, увидев рваную рану под лопаткой. — Навылет прошла. Крови много потерял, но легкое, кажется, цепляет краем. Замерз он сильно.
Она подняла глаза на Кузьму.
— Он что-то говорил?
— Хрипел только, — мрачно ответил десятник. — «Засада» вроде… И «Волчья Падь».
В этот момент Семён открыл глаза. Мутные, затянутые пеленой боли.
Его рука судорожно дернулась к пазухе.
— Воевода… — прошептал он, и изо рта пошла розовая пена. — Пакет… Жене…
Он попытался вытащить что-то из-за окровавленной рубахи. Пальцы не слушались, скрюченные морозом.
Кузьма переглянулся с Мариной.
В избе повисла тишина.
Все знали: «Жена» — это Евдокия.
