Коктейли и хлороформ (ЛП) - Армстронг Келли

Доктор Аддингтон — нынешний полицейский хирург, эдинбургская версия городского коронера. Он молод и недавно избран на эту должность. Якобы прогрессивный малый, он признает опыт Грея и позволяет ему исследовать тела в лаборатории Грея. Ага… как бы не так. Аддингтон молод. Он недавно избран. И он — худший тип чиновника: тот, кто получил место благодаря чистейшей кумовщине и считает свою должность чисто почетной — дополнительным источником дохода, ради которого от него, по какому-то недоразумению, еще и ждут работы.

Будучи одновременно ленивым и заносчивым, Аддингтон наотрез отказывается пользоваться «мертвецкими» при полицейских участках, и тут на выручку пришел Грей, предложив свою лабораторию. Он даже включает в обслуживание перекусы, которые приносит «миловидная» молодая горничная. В защиту Грея скажу: он до сих пор не вполне осознал, почему Аддингтону так нравится, когда я приношу ему чай с печеньем, но это нормально — я обнаружила у себя куда больший талант к манипулятивному флирту, чем можно было вообразить. Все это означает, что, хотя Аддингтон — некомпетентный осел, его некомпетентность и «ослиность» открывают Грею и МакКриди полный доступ к телам, и городу от этого только лучше.

— Да, это определенно был этот клоуз, — говорит Грей. — Весьма интересное дело. Удушение. Убийца… — Он качает головой. — Сейчас не время. Прошу прощения.

Я свирепо смотрю на него. Не за то, что отвлекся, а за то, что раздразнил меня этой историей. Уголки его губ подрагивают — значит, он прекрасно понимал, что делает.

— Позже, — говорит он. — Получи свои ответы об Алисе, и я награжу тебя историей. Сумеешь сделать это так, чтобы Алиса тебя не заметила, и я добавлю стаканчик виски.

— Гав.

Он делает движение, будто гладит меня по голове.

— А теперь перестань паясничать. Следствие началось.

Я вздыхаю. Зря я рассказала ему о Шерлоке Холмсе. Мало того что Грей решил величать себя консультирующим детективом. Я чувствую, что задолжала Конан Дойлу извинение — за тот день, когда кто-то вскроет архивы и поймет, что тот будто бы «украл» это прозвище у эдинбургского судмедэксперта. По иронии судьбы, одним из реальных прототипов Холмса был эдинбургский врач Джозеф Белл, у которого Конан Дойл впоследствии будет учиться.

Я выглядываю наружу. Алиса все еще на своем посту. Она наблюдает за зданием из тени, явно обдумывая варианты. Через мгновение она проверяет, не следит ли кто за ней, и срывается с места… направляясь прямо к нам.

Мы с Греем бросаемся в глубь переулка, но обнаруживаем, что он заканчивается тупиковым двором. Черт побери! В этом и проблема эдинбургских клоузов. Этим словом могут называть как проулок, соединяющий две улицы, так и проход во внутренний двор. Здесь как раз второй случай, и это проблема.

Грей дергает меня за рукав и бежит к чему-то, что выглядит как…

О господи, только не мусорная куча. Пожалуйста, только не…

Он ныряет за кучу. Я возношу безмолвную молитву какому-нибудь безалаберному богу, правящему моей судьбой, и ныряю следом за ним.

Люди любят рассуждать о состоянии викторианских улиц. О конском навозе и содержимом ночных горшков, которые превращают и без того грязные дороги в выгребную яму. К этому периоду все не так плохо, как я опасалась. В смысле, обычно мне удается не наступать в кучи или лужи такой глубины, чтобы они промочили ботинки насквозь. Но вот мусор…

Мы живем в то время, когда почти ничего не идет в отходы. Всегда найдется кто-то еще беднее, кто пустит в дело твое рваное платье, разбитые тарелки или ржавые жестянки. Но все равно повсюду высятся груды и баки с отбросами, ждущие, пока в них покопаются, или вывезут, или просто оставят гнить. Запах этой конкретной кучи напоминает Нью-Йорк в жаркий летний день после месячной забастовки мусорщиков.

У меня начинается спазм в горле, и я с трудом напоминаю себе, что в нашем таунхаусе есть водопровод и я смогу отмыться после всего этого. Я так сосредоточена на этом самоуспокоении, что забываю, зачем мы здесь, пока Грей не шепчет:

— Она ушла.

Я смотрю на него. Он выбирается из-за кучи и указывает пальцем:

— Она дошла только досюда. А потом поднялась вверх.

Вверх по лестнице, он имеет в виду. Здесь есть лестничный пролет, ведущий на верхние этажи. Мы в одном из районов, который еще не признали аварийным. Это значит, что доходные дома взмывают в самое небо. Когда закон запретил строить здания выше определенного уровня, люди быстро сообразили, что это касается только камня, и стали надстраивать дополнительные этажи из дерева. Здания тянутся ввысь настолько, насколько это безопасно… а потом еще на этаж-другой сверху.

Грей шагает к лестнице. Затем оглядывается, хмурясь:

— Мэллори?

«Мэллори? Почему ты не прямо за моей спиной… если не несешься впереди меня, горя желанием продолжить погоню? Что вообще может быть не так?»

Лестница деревянная. Из гнилого дерева. Без перил. А внизу, на булыжниках, виднеется темное пятно.

— Это что, кровь? — спрашиваю я.

Грей внимательно разглядывает пятно.

— Похоже на то. Кому-то определенно следовало бы здесь прибраться. Возможно, им не хватает подходящих реактивов.

— Или же это оставили как предупреждение.

Он хмурится. Я киваю на лестницу. Он продолжает хмуриться. Затем, оставив попытки разгадать, что я имею в виду, он взлетает по шатким ступеням так, будто они сделаны из бетона.

Я больше не задаюсь вопросами о викторианской смертности. Теперь я просто поражаюсь тому, как здесь вообще хоть кто-то выжил.

Я глубоко вздыхаю — и тут же об этом жалею — и начинаю подъем. Спустя пару пролетов я приспосабливаюсь. Смотреть под ноги, доверять своим стопам и не пытаться угнаться за Греем. Когда пятью этажами выше он замирает, я машу ему, чтобы он продолжал путь, и изображаю сильную одышку, спишем это на тело Катрионы, но он качает головой и указывает в сторону.

Я продолжаю карабкаться, пока не оказываюсь с ним на одной площадке. Тогда я вижу, на что он указывал. Лестница идет дальше, но мы находимся на одном уровне с крышей соседнего здания. Должно быть, именно туда направилась Алиса — воспользовалась лестницей, чтобы перемахнуть на ту крышу, которая примыкает к Абернати-холлу.

По крайней мере, крыша здесь более плоская, чем в нашем таунхаусе, и я могу следовать за Греем; этот чертов человек держится так же уверенно, как и Алиса.

Когда мы приближаемся к противоположному краю, он жестом предлагает мне пройти вперед. Я так и делаю и подхожу к самому краю, где Абернати-холл отделен от этого здания узким проулком. Этажом ниже виднеется открытое окно. С той позиции, где Алиса была раньше, она наверняка заметила его и перебралась внутрь именно этим путем.

К счастью, проулок действительно узкий — всего лишь щель между домами. Мне не нужно колебаться или искать другой маршрут. Я могу быть собой, оценить шансы и сказать: «Девяносто три процента на выживание — достаточно».

Грей мог бы наклониться и указать возможные варианты. Но он не из таких. Он знает, что я держу ситуацию под контролем, и мы достигли той стадии, когда, если это будет не так, я признаю это и попрошу совета. Учитывая это, я подавляю желание доказать, что справлюсь сама, и вместо этого просто указываю на намеченный маршрут. Он кивает, и я иду на прорыв.

Я перебираюсь на ту сторону. Протиснуться в открытое окно оказывается задачей посложнее. Корсет, может, и делает талию стройнее, но он ровным счетом ничего не делает для моих бедер и оказывает прямо противоположный эффект на мой бюст. Сосредоточившись на этих двух критических точках, я маневрирую внутри; это трудно, когда корсет не дает торсу сгибаться. Затем я осматриваюсь.

Темно. Да, действительно темно.

Мы вступили в эпоху газового освещения, и хотя в лучших домах Старого города оно есть, в подобных местах — нет. Здесь это нам на руку, потому что я могу различить бледный контур свечи и прибитую к стене коробку спичек.

Зажигаю свечу. Я в крошечной комнате с кроватью. Она размером примерно с мою гардеробную дома, но тот факт, что здесь всего одна кровать, делает ее настоящим пентхаусом для этого здания. Из мебели здесь только бугристый матрас на полу. О, погодите. Тут еще есть сейф. Открытый и пустой сейф, а рядом с ним деревянный ящик с инструментами. Странно…