Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

— ответила она после паузы. — Судя по языку и одежде — где-то между двенадцатым и тринадцатым веком. Феодалы. Земля. Монастыри. Ярмарки.

— Отлично, — вздохнула Шура. — Всегда хотела пожить без электричества и антибиотиков.

Наташа повернулась к ней.

— Мы справимся.

Шура усмехнулась.

— Я знаю. Я просто… — она замолчала, потом добавила: — Ты заметила? Мы всё ещё говорим по-русски.

Наташа кивнула.

— Значит, это нам оставили, — сказала она. — Чтобы не забыли, кто мы.

Шура посмотрела на неё серьёзно.

— Тогда, Наташ… — сказала она. — Будем жить. Но по-нашему.

Наташа улыбнулась.

За стеной пробекала коза.

Куры зашуршали. Дом, будто прислушиваясь, снова скрипнул.

А в подвале, в темноте и прохладе, начиналось то, что очень скоро перестанут называть «хламом».

Утро следующего дня началось не с рассвета, а с запаха.

Наташа проснулась от того, что в нос ударило что-то тёплое, хлебное и удивительно живое. Она сначала даже не поняла, где находится: потолок низкий, балки грубые, окно — узкое, как бойница. А потом вспомнила всё разом — дорогу, дом, сумки, рассаду, козу.

— Чёрт… — прошептала она и резко села.

В теле по-прежнему не было ни намёка на вчерашнюю усталость. Мышцы отзывались легко, голова была ясной, а внутри жила странная бодрость — не юношеская даже, а какая-то первобытно-здоровая, будто организм только и ждал, когда его перестанут мучить таблетками и диванами.

Из кухни доносились звуки. Шура уже была там — это Наташа знала без всяких доказательств. Шура всегда вставала раньше, если чувствовала, что день будет важным.

Наташа спустилась.

Шура стояла у стола, закатав рукава, и месила тесто в большой деревянной миске. Движения — уверенные, сильные, без суеты. На столе уже лежали нарезанные травы, лук, куски вчерашней солонины. Огонь в очаге горел ровно, хорошо.

Слуга сидел у стены и молча точил нож. Управляющая стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на происходящее так, словно мир сошёл с ума, а она единственная это заметила.

— Доброе утро, — спокойно сказала Наташа.

Управляющая вздрогнула.

— Это… вы что делаете? — недоверчиво спросила она.

Шура не подняла головы.

— Завтрак, — коротко ответила она. — Людям с утра надо есть, а не охать.

— Но… — управляющая замялась. — Хлеб… мука… вы же вчера…

Наташа подошла к столу, окинула взглядом продукты и поняла, что Шура опять сделала то, что умела лучше всего: из ничего — что-то.

— Мы ничего не испортили, — мягко сказала она. — Всё будет на месте. А если не будет — сделаем ещё.

Управляющая открыла рот, закрыла, потом резко отвернулась.

— Делайте что хотите, — буркнула она. — Только потом не говорите, что я не предупреждала.

Она вышла во двор, громко хлопнув дверью.

Слуга проводил её взглядом, потом медленно поднялся.

— Если разрешите… — неуверенно сказал он. — Я… помогу.

Шура наконец посмотрела на него.

— Разрешаю, — сказала она. — Только не мешай.

Слуга неожиданно улыбнулся — широко, по-мальчишески — и взялся за дело.

Через полчаса в доме ели все. Даже управляющая, вернувшись, сначала долго принюхивалась, а потом, буркнув «ладно уж», села за стол.

Она ела молча. Потом доела. Потом вздохнула.

— Вы… — начала она и запнулась. — Вы не такие, как были.

Шура подняла бровь.

— А вы нас хорошо знали?

Управляющая поджала губы, но спорить не стала.

После завтрака Наташа настояла на осмотре земли.

Они вышли за дом. Участок был большой, но запущенный: сорняки по пояс, камни, старая изгородь, за которой начинался лес. Почва — тяжёлая, но живая. Наташа присела, взяла горсть земли, растёрла между пальцами.

— Тут можно работать, — сказала она тихо.

— Ты уверена? — спросила Шура, оглядывая заросли.

— Абсолютно.

Управляющая фыркнула.

— Тут годами никто толком не сеял, — сказала она. — Земля устала.

Наташа поднялась и посмотрела ей прямо в глаза.

— Земля не устаёт, — спокойно ответила она. — Устают люди.

Управляющая отвела взгляд.

Во второй половине дня Наташа спустилась в подвал. Там было сыро, прохладно, пахло камнем и плесенью. Идеально — для начала. Она расставила ящики, аккуратно проверила каждый саженец, каждый корень. Погладила листья хурмы, проверила банан — живой. Очень даже.

— Ну здравствуй, — прошептала она. — Добро пожаловать в Средневековье.

Шура заглянула следом.

— Если это не вырастет, — сказала она философски, — мы скажем, что так и было задумано.

— Вырастет, — ответила Наташа. — Вопрос только — насколько быстро.

Вечером они снова остались вдвоём. Сидели у очага, слушали, как за стенами скребётся ночь.

— Шур… — тихо сказала Наташа. — Ты понимаешь, что если мы здесь — то не просто так?

Шура кивнула.

— Понимаю. И ещё понимаю, что лучше молчать.

— Именно.

— Слуги смотрят, — продолжила Шура. — Управляющая считает нас глупыми. Пусть так и думают.

Наташа улыбнулась.

— А потом удивятся.

Шура усмехнулась в ответ.

— Люблю, когда удивляются.

Они замолчали.

Дом больше не казался враждебным. Он был старым, тяжёлым, но… послушным. Как будто ждал хозяев, которые наконец знают, что делают.

И где-то глубоко под землёй, среди клубней, корней и неприметных побегов, уже начиналась совсем другая история — та, которую никто из них пока не спешил произносить вслух.

Глава 3.

Глава 3

Утро третьего дня в новом времени началось с того, что Шура объявила войну. Не эпохе — эпоха была слишком большая и явно не собиралась сдаваться на третий день знакомства. Войну она объявила рюхам. Она стояла посреди комнаты, держа в руках то, что называлось «приличной одеждой для девицы», и смотрела на это так, будто перед ней был не предмет гардероба, а личное оскорбление. — Наташ, — сказала она очень спокойно, а это у Шуры всегда было признаком надвигающегося шторма, — объясни мне. Вот это… — она потрясла тканью, — это кто придумал? Наташа, сидевшая на лавке и заплетавшая волосы, подняла глаза и честно ответила: — Мужчины. — Я знала! — торжествующе воскликнула Шура. — Я знала, что это мужской заговор против женской адекватности. Она натянула «рейтузы с рюшиками» — грубые, неудобные, с какими-то декоративными складками, которые явно должны были «украшать» жизнь. Украшали они её примерно так же, как украшает зубная боль. — Я в этом не пойду,