Карина Демина - Серые земли-2 (СИ)

Вспыхнул бунт, как то бывает, по малости, из драки помеж двумя каторжанами. Что уж там они не поделили, выяснить не удалось. И для чего надзиратель, молоденький паренек, решивший, что лучше на Барнауле за каторжанами приглядывать, нежели там же землю сухую подымать без надежды на урожай, полез в драку, тоже не понятно. На нож его подняли оба.

А потом испугались, что за этакое дело повесят.

Верно, повесили бы, другим в назидание.

Тогда‑то и раздался крик:

— Бей синих!

И пронесся по забоям пожаром лесным.

Били.

Ножами самодельными, каковые держать строго — настрого запрещено было… и кайлом, и молотком, и просто каменьями. Били, уже не разбирая меж ненавистными надзирателями да людьми штатными.

Медикуса подняли на колья.

Поварих растерзали, пусть и были они бабами немолодыми, некрасивыми, а все одно… и звериная эта жестокость, кровь пролитая, которой стало вдруг много, выплеснулась с Барнаула, захлестнула окрестные поселки. В них‑то зачастую те же каторжане и жили, из тех, кому возвертаться некуда. Многие обустроились, семьями обзавелись, детей народили…

…Барнаул зачищали три королевские полка. Мелкою гребенкой прошлись, каждый камушек перевернули. Кого с ходу посекли, а тех, что уцелевшие, казнили.

И не на виселице.

Королевскою волей четвертовали… и выходит, не всех нашли.

— Слыхал, стало быть, — Янек вздохнул. — Я еще тогда Шаману говорил, что нельзя его… туточки люди всякие есть, да только чтоб совсем уж душегубы… а он наплел, что, дескать, по навету на каторгу спровадили, а тамочки буча началася, он и сбег… ага, по навету… и клеймили за нежную душу.

Янек присел у стены, ноги высунул меж столбиками балюстрады.

— Шаман у нас добрый, верит людям… а ныне‑то, небось, Хлызень иначе запел. Послушаешь, он самолично бунту и поднял, и надзирателей сам резал… начальника каторги и вовсе спалил.

— Может, и так.

Сожгли пана Бискувецкого, а с ним сожгли и сына его, к отцу прибывшего. Парню только — только семнадцать исполнилось.

— Уйду я отсюдова, — признался Янек.

— Куда?

— К людям… вот, веришь, тянет меня к людям со страшною силой, — он прижал руку к груди и камзольчик свой, явно снятый с кого‑то, к кому Янека в недобрый час притянуло, одернул. — В писатели пойду…

— Прям так сразу и пойдешь?

Себастьян присел рядом. С беседой, глядишь, и ночь скорее минет.

— А чего? Думаешь, не смогу?

— Я такого не говорил.

— Ага, затое подумал. Небось, раз разбойник, то и все! А я в разбойниках временно! По жизненным обстоятельствам, можно сказать. А так‑то я писатель…

— И чего ты написал?

Янек зарозовелся.

— Пока ничего… но напишу всенепременно. У меня знаешь какая идея есть? Озолочуся!

Он приосанился.

— Я даже письмецо издателю написал, что, мол, так и так, хочу написать для вас книгу. И не просто там книгу, навроде тех, что выпускаете, потому как они мутотень же ж! А настоящую! Ее все покупать станут.

— Почему?

Янек поглядел на Себастьяна снисходительно.

— Потому, что это — литература! — слово он произнес по слогам, с придыханием. — А не бабьи сказки… у меня уже все продумано! Надобно только сесть и записать. Это ж нетяжко. Туточки попросту времени нема, то одно, то другое… и вдохновение. От скажи мне, какое в этакой жути вдохновение?

— Никакого.

— От и я говорю, что никакого… а выберусь, так оно враз и появится. Запишу… отправлю… стану знаменитым… — Янек зажмурился, верно, представляя себе грядушую славу и толпы поклонниц.

Или поклонников.

Все ж таки новый знакомый не был так уж хорошо знаком Себастьяну.

— А что издатель? — поинтересовался Себастьян во поддержание беседы.

За дверью по — прежнему было тихо. Себастьян надеялся, что у Евдокии получится отдохнуть, завтрашний день грозил быть еще более насыщенным.

— А ничего, — Янек махнул рукой. — Отписался, чтоб я рукопись ему выслал… думает, что раз Янек не столичный, то и дурить его можно…

— Как дурить?

Требование издателя представлялось Себастьяну вполне логичным.

— Обыкновенно, — у Янека определенно имелось на сей счет свое мнение. — Сам подумай, я ему рукопись пришлю, а он ее издаст.

— И что?

— Да не под моим именем! Себе присвоит. И имя другое поставит… и деньги будет грести лопатою. А мне что останется? Локти кусать? Э нет… Янека так просто не проведешь… у меня таланта имеется! И с талантой я не пропаду! Так что, пущай сначала договор мне пришлет, на десять тысяч злотней, а уж там…

— На десять? — Себастьян подавил смешок, а Янек нахмурился пуще прежнего.

— Думаешь, мало?

— Двадцать проси. Если что, то еще поторгуешься… и процент с продаж.

— Да?

— А то, вот смотри, издадут книгу… а потом еще раз и еще… и тебе уже с того ничего платить не станут. Разве справедливо?

На лице Янека одна за другой менялись эмоции.

Удивление.

Обида: он вдруг явно осознал, что его, наивного провинциала, едва не обманул столичный издатель.

Решимость.

— Спасибо! — Янек от души хлопнул Себастьяна по плечу, поскольку плечо было Сигизмундусовым, для этакого бурного проявления эмоций не предназначенным, то враз заныло. — Я этого не забуду! Слушай, а сколько просить‑то? Процентов двадцать пять?

— Лучше сразу пятьдесят. Или семьдесят. Книга‑то твоя. А интеллектуальный труд — самый сложный. Ему‑то что? Взять готовю рукопись да на печать отдать.

— Твоя правда! — Янек восхитился простотой и очевидностью мысли. — Я ж все сделаю… сам… ну, голова, студиозус!

Себастьян заранее посочувствовал тому, неизвестному издателю, которого судьба сведет с Янеком. Он же, премного возбужденный открывающимися перспективами, желал поделиться радостью с единственным человеком, пониманию которого, как оказалось, были доступны столь тонкие материи.

— А хочешь… хочешь, я тебе про книгу свою расскажу?!

Себастьян не хотел, но с другой стороны, лучше уж слушать о книге, которая, к счастью, существовала пока исключительно в Янековом воображении, нежели прислушиваться к шорохам дома, гадая, мыши то или нечто иное, неживого свойства.

— Не боишься, что украду?

Янек задумался, но потом головой потряс:

— Ты ж студиозус… на кой тебе моя книга? Свою придумаешь, вона какая голова!

— Какая?

— Большая! И вообще, небось, у тебя моего таланту нету… так что, слушай.

Себастьян хмыкнул, а Сигизмундус возмутился до глубины своей души, поелику полагал, что талантов у него множество, а помимо талантов и образование имеется, почти оконченное. Янек же, небось, и пишет с ошибками…