Карин Эссекс - Похищение Афины

На арене появился хор — дюжины актеров в масках стариков, с накладными задами и огромными животами. Публике не понадобилось много времени, чтобы догадаться, что участники хора имитируют заседание членов Народного собрания.

— Если б Перикл был здесь! — воскликнула я, обращаясь к Фидию.

— Дорогая, думаю, он достаточно насмотрелся на их задницы в жизни, чтоб рассматривать их еще и в театре, — буркнул тот в ответ.

Персонаж, который был объявлен как Честный Гражданин, появился перед хором и начал свой монолог. Он не произнес и половины, как я перестала улыбаться. Честный Гражданин сообщил публике, что он только что вернулся с Самоса, где испытал ужасные страдания во время войны, которую навязал острову некий продажный лидер Афин. Так как афиняне и их правительство отказываются заключить с островом мир, то Честный Гражданин приехал сюда сам, чтоб изложить перед Ассамблеей свое дело.

Я подумала, что, пожалуй, у меня не хватит сил в течение целых двух часов выслушивать нападки на Перикла.

— Я пришла сюда не для того, чтоб слушать глупости, — прошептала я Фидию. — Ты очень расстроишься, если мы незаметно уйдем прямо сейчас?

— Аспасия, тебя знают все Афины, — ответил мне скульптор. — И я не понимаю, что ты имеешь в виду, когда собираешься уйти «незаметно». Можешь быть уверена, любое твое движение завтра же станет темой пересудов, поэтому лучше оставайся на месте и делай вид, что веселишься так, будто присутствуешь на самом веселом представлении в мире.

Если Фидий не собирается выйти со мной, я и в самом деле не тронусь с места. В конце концов, он прав: мой уход всеми будет замечен. Поэтому я откинулась на спинку сиденья и приняла по возможности более веселый вид. Почти в ту же минуту до моих ушей долетела реплика одного из персонажей:

— И какова же причина этой несчастной войны?

Тот, к которому обратились с этим вопросом, обернулся лицом к публике, и я могла бы поклясться, что его взгляд устремился прямо на меня.

— Оказывается, двое гуляк из Афин, прибыв на Самос, похитили с острова какую-то развеселую бабу по имени Симета. Странно, но на Самосе приняли это близко к сердцу и, взбодрившись изрядной выпивкой, выкрали пару девок из борделя Аспасии[31]. Так Греция оказалась замешанной в военную заваруху, ибо, как ты думаешь, что случилось потом? Наш олимпиец Перикл воспринял происшедшее как личную обиду и отвел душу, отправив корабли на Самос.

Нет нужды говорить, что зрители, присутствовавшие на Дионисиях, нашли эту ерунду в высшей степени забавной. В театре раздался такой громовой хохот, что я чуть не оглохла. Жаркий румянец залил мне щеки, сердце сильно забилось, я чуть не задыхалась. Фидий взял меня за руку, и я изо всех сил сжала его пальцы, стараясь не разрыдаться или не закричать. Раскаты оглушительного смеха эхом звучали в ушах, чуть не доведя меня до безумия. Глаза забегали по сторонам, будто ища пути к бегству, какая-то часть моего существа жаждала раствориться в ночи так, словно ничего не случилось. Ничего и вправду не случилось, но каждый, кто сидел поблизости, не сводил с меня глаз, ожидая, что я стану делать.

— Смейся, — прошипел Фидий едва слышно. — Не показывай никому, что ты расстроена.

Но я не могла выдавить из себя даже улыбки. Только недавно я поверила в то, что и для меня есть место в Афинах и в сердце Перикла. Оказалось, это всего лишь мои фантазии. Пока я воображала, что жители Афин готовы принять Аспасию, общественное мнение вооружалось против меня насмешками, которые были много обидней пересудов на рыночной площади. Неужели и вправду эти люди верят в то, что я подговорила Перикла подвергнуть остров Самос блокаде? Какой же, по их предположениям, властью над этим человеком я обладаю?

Несмотря на то что фабула пьесы была язвительным приговором войне, большая часть публики реагировала громкими выкриками в поддержку Перикла, хотя актеры всякий раз произносили его имя с ухмылками. И я ободрилась, поняв, что многие поддерживают его. Когда представление окончилось, я схватила Фидия за руку и повлекла к выходу из театра, заставляя себя при этом держать голову высоко поднятой и не опускать глаз перед любопытными. Я встретила много насмешливых взоров, глядя смело в лица людей, но смотрела на них невидящими глазами. Когда мы вместе с толпой оставили театр, я вздохнула с облегчением.

Я никак не могла понять, почему Фидий надумал пригласить меня посетить его мастерские.

— У меня родилось одно радикальное предложение, — шепнул он мне, когда после представления той злополучной комедии мы расставались с ним у дверей дома Перикла.

Но ни одним намеком не дал понять, что это за идея. Однажды я попросила разрешения заглянуть в мастерскую посмотреть на его работы, но Фидий так высмеял меня, что больше я на подобные просьбы не отваживалась. В тот раз он заявил, что присутствие женщины в мастерской сорвет всю работу, так как мужчины станут отвлекаться, разглядывая меня. А на это он не может пойти, ибо работа над непомерно дорогой статуей Афины Парфенос и так вызывает много противоречий.

Будто в насмешку над моими огорчениями и неприятностями, день выдался прекрасным. На рыночной площади царило веселое оживление даже после полудня, когда воздух становится жарким и серебристо-зеленые листья маслин вяло повисают. Домашние рабы, посланные на рынок, заканчивали торговые перепалки с продавцами над последними тушками рыбы, которую те торопились продать, пока полуденное солнце не испортило товар окончательно и рыба не пошла на корм собакам, принося убытки продавцам. Протухшие куски уже издавали дурной запах, и я прижала к лицу надушенный лавандовым маслом клочок льняной материи, припасенный мною заранее.

Красивые белые колонны Парфенона сверкали на солнце. Никто словно и не замечал меня. Немногие встречные знакомые, вежливо кивнув, торопились пройти мимо. Но в этом не было ничего удивительного. Никто из мужчин не хотел, чтобы его видели на площади Агоры болтающим с куртизанкой. Сплетни, которые об этом событии тут же разнесли бы невольники по всем Афинам, непременно вызвали бы домашние неурядицы. Ни одна из жен не имела права жаловаться на похождения мужа, но ворчать и упрекать мужа в тратах на продажных женщин они могли сколько угодно.

Комедия, представленная накануне, была красноречивым упреком войне, но укорять меня казалось настолько абсурдным, что публика приняла представление как безосновательную пародию, а не серьезное обвинение. Никто не выкрикивал грубостей в мой адрес, как я того боялась, жизнь на рынке шла как обычно. Пьесы этой, конечно, не станут повторять до следующих праздников, если вообще когда-нибудь снова поставят на сцене. Возможно, унижение, испытанное мною прошлым вечером, было последним.