Нежеланная жена дракона, или Император готовке не помеха! - Злата Тайна

— А ты — наша разменная монета, — добавил Риан.

Меланиса злобно рассмеялась в последний раз, и они развернулись, чтобы уйти. Их шаги затихли где-то в темноте пещеры. А через какое-то время рядом появился один из тех мужчин, что схватили меня в переулке — хмурый, заросший бородой детина. Он уселся на ящике в углу, спиной ко мне, и стал что-то неспешно перебирать в своём маленьком походном мешке.

Отчаяние накатило с новой силой, сдавив грудь. Всё было кончено. Они всё продумали. У меня не было шансов.

Но тут я вспомнила. Вспомнила рассыпанную приправу. Ярко-красный след на камнях. Это была мелочь. Ничтожная, крошечная зацепка. Но она была.

А ещё я вспомнила взгляд Дарриона. Тёплый. Уважительный. И ярость внутри меня снова возгорелась, выжигая страх. Нет. Чёрт возьми, нет. Я не отдам им своё имя. Я не отдам им свою жизнь. И уж тем более я не отдам им его.

Я не знала, что буду делать. Но я была шеф-поваром, который из ничего мог создать пир. Я была императрицей, которая смогла растопить лёд. Я была Каэлиной. И я не собиралась сдаваться.

Глава 47

Оставшись наедине с охранником, я притворилась обессиленной и подавленной, позволяя слезам медленно скатываться по щекам. Но внутри кипела ярость и работал мозг, выискивая любую щель в этом каменном мешке. Мой взгляд упал на мешочек, который тот перебирал. Это были кости. Старые, костяные, с потёртой резьбой. Он бросал их на ящик, ворча себе под нос, когда выпадала неудачная комбинация.

— Эй, — хрипло позвала я, делая голос слабым и надтреснутым. — Воды… Пожалуйста.

Мужик обернулся, хмуро взглянул на меня своими маленькими, глубоко посаженными глазами.

— Не положено, — буркнул он и снова принялся за своё занятие, тряся кости в сложенных лодочкой ладонях.

Мне понадобилось несколько моментов, чтобы присмотреться к нему и заметить знакомые черты.

— Я знаю, кто ты, — сказала я тише, заставляя его снова обернуться. Я сделала ставку на узнавание, и сейчас был момент проверить её. — Ты Гронк. Тот самый, у кого мы выкупили Пепсомара на аукционе.

Его глаза расширились под густыми, косматыми бровями. Да, это был он. Теперь, при тусклом свете лампы, я разглядела его получше — те же грубые, как бы высеченные топором черты, тот же тяжёлый прищур, который я запомнила в тот день на аукционе. Судя по всему, Меланиса наняла его за небольшие деньги, чтобы не светить высокопоставленными сообщниками. Точно, он ведь говорил, что он наёмный ловец. А наёмнику всегда можно предложить сделку.

— Молчать, — прорычал он, но в его голосе послышалась неуверенность, слабый отзвук страха.

— Они тебе много заплатили? — не унималась я, глядя на него прямо. — Меланиса? Думаешь, она выполнит обещания? Знаешь, как поступают аристократы с отработанным инструментом? Его ломают и выбрасывают, чтобы не болтался под ногами. Она сольёт тебя при первой же опасности, как использованную тряпку. А я… — я сделала паузу, позволяя словам просочиться в его сознание, — я помню тех, кто ко мне хорошо относится. И тех, кто плохо. И щедро вознаграждаю… и сурово наказываю.

Он сглотнул, беспокойно перебирая кости в руках. Его взгляд скользнул по моему лицу, по дорогой, хоть и испачканной ткани платья.

— Я сказал, молчать! — повторил он, но уже без прежней уверенности.

Я замолчала, давясь комком в горле и притворяясь послушной. Минуту, другую. Он снова начал бросать кости, но уже без азарта, машинально.

— Я вижу, ты любишь азартные игры, — снова заговорила я, на этот раз мягче, кивая на кости. — У меня дядя… тоже любил. Говорил, что кости честнее людей.

Гронк фыркнул, но не прервал меня.

— Он проиграл однажды всё, что у него было, — солгала я, вплетая в рассказ толику правды о моём дяде, что остался далеко на Земле. — Его жена ушла. С тех пор он и запил. А я… я с тех пор ненавижу несправедливость.

Я заметила, как его пальцы, перебирающие кости, замерли. Он смотрел куда-то в пространство перед собой.

— Моя жена… — вдруг хрипло выдавил он, — тоже ушла. С купцом шелковым. Говорила, что от меня одним только навозом пахнет.

От его слов в пещере стало ещё холоднее и пустыннее.

— Жаль, — тихо сказала я. Искренне. — У тебя, наверное, были большие чувства к ней.

Он мотнул головой, не глядя на меня.

— Ага. Ещё мечтал конюшню свою открыть. Небольшую. Чтоб лошадей лечить, хороших. А она… она любила цветы. Говорила, что от конюшни пахнуть будет на всю округу. А теперь, гляди, от шелка-то её не пахнут? — в его голосе прозвучала горькая, прожигающая ирония.

Гронк потянулся к своему мешочку и, достав оттуда не кость, а маленький, потёртый медальон на потрескавшейся кожаной тесьме, на мгновение приоткрыл его. В тусклом свете я успела мельком увидеть изображение молодой женщины с безмятежной улыбкой.

— Красивая, — сказала я.

— Дура, — буркнул он, быстро пряча медальон обратно, как будто пойманный на краже. — Сбежала с щёголем… И зачем я этот портрет старый храню… Слабость, видимо.

Но в том, как он говорил, сквозь грубость, проступала такая неподдельная, застарелая боль, что у меня сжалось сердце. Этот грубый, неотёсанный мужчина хранил в мешочке с азартными костями портрет женщины, которая его предала. В его мире, наверное, это и была самая большая роскошь и самая глупая слабость.

Мы сидели в тишине. Капала вода. Я понимала, что лёд тронулся. Он перестал видеть во мне просто пленницу, добычу. Я стала человеком, который увидел его боль.

— Сыграем? — снова предложила я, на этот раз уже не как пленница, а почти как собутыльник. — На интерес. Раз уж сидим тут.

Он нахмурился, оценивающе глянул на меня.

— А во что играть-то? У тебя ничего нет. И с тобой неспортивно — руки связаны.

— У меня есть кое-что получше денег, — улыбнулась я, чувствуя, как возвращается уверенность. — Информация. Знаешь ли ты, что Меланиса собирается сделать с помощью моей крови?

Он насторожился, его брови поползли вверх.

— Кровь? Какая кровь? Мне только сказали — сторожить, пока не вернутся.

Я медленно, с паузами, словно выдавая великую тайну, пересказала ему план с обрядом, подменой и мятежом в покоях императора. Его лицо постепенно становилось бледным, глаза