Карина Демина - Искры гаснущих жил

— А я слышала, вы голыми на снегу спать можете.

Таннис не без труда сдвинула жаровню с места. Подтащив ее как можно ближе к решетке, она предложила:

— Грейся.

— Спасибо, — отказываться Кейрен не стал и, протянув руки к углям, блаженно зажмурился. — А на снегу… мои братья могут.

— А ты?

— А я нет.

И снова воцарилось молчание. Тишину нарушал треск пламени, далекий, но меж тем явный голос воды, которая давным-давно обжила нижние ярусы подземного города. Шелест осыпающегося камня и собственное дыхание Таннис.

— Это место нашел Войтех, — она вдруг поняла, что если будет молчать, то вновь расплачется, а плакать на глазах у ищейки — унизительно. Не нуждается Таннис в его жалости.

— Войтех — твой друг?

— Был… когда-то.

— Что с ним случилось?

Руки Кейрена теряли былую бледность, а ладони и вовсе покраснели. Огонь в жаровне разгорался, и воздух над ней дрожал. Таннис, подвинув скамеечку, присела по другую сторону жаровни.

Она ведь тоже замерзла.

Она забыла, до чего холодно в подземельях.

— Повесили, — ответила Таннис на вопрос и, подтянув верхнее одеяло из стопки, закрепила его на крюке. Крючья делал Малыш, он вечно в кузнечных цехах подвизался. И приходил, пропахший металлом, окалиной, углем и потом. Тогда ему было восемь, но шкура на руках из-за въевшейся угольной пыли стала жесткой, пошла трещинами. Левое запястье Малыша пересекал красный рубец, а старая рубаха зияла многими дырочками, словно ее моль поточила.

Не моль — искры.

— Войтех был старше нас всех. Четырнадцать лет.

— А тебе? — Кейрен медленно сжал и разжал кулаки.

— Мне… восемь, когда мы встретились. И двенадцать, когда его не стало.

Таннис сунула ладони меж колен. Так, на корточках, она могла сидеть долго, и Войтех смеялся, что, даже если вытащить из-под задницы Таннис лавочку, та не заметит разницы.

— И да, он заслужил виселицу, если хочешь знать… по вашим законам.

— Закон не для нас, — мягко заметил Кейрен. — Закон для всех.

— Ага, конечно…

— Как вы познакомились? — Кейрен отвел взгляд, но от решетки не отступил, и держал его вовсе не жар, исходивший от угля.

— Обыкновенно…

…в многоквартирных домах царит свое равновесие, шаткое, на грани хаоса, но все же равновесие. И ссоры, которые время от времени вспыхивают, и пьяные драки, — часть его. Здесь, при всем многообразии обитателей, все всех знают, и оттого чужаки, появление которых не такая уж редкость, сразу оказываются на виду.

Войтех был чужаком.

Он сидел на лестнице, опираясь на стену и уперев ноги в кованые перила.

— Пропусти, — Таннис спешила.

Сегодня она разоспалась — уже почти рассвело, а Таннис еще к мостам добираться. Старуха же, с которой Таннис сговаривалась, не станет ждать, отдаст салат другим девчонкам, благо, желающих хватает. И Таннис останется без заработка.

— Куда идешь? — поинтересовался высокий худой парень в черной кожанке, почти новой, с железными заклепками на лацканах и латками на локтях. Таннис как-то сразу сообразила, что латки эти для красоты стоят.

— Не твое дело.

— Не скажешь, — спокойно ответил парень, — не пущу. Хотя… дай угадаю, к пристани? Салат, небось, привезли? И охота тебе возиться?

Неохота. Вставать затемно. Бежать. Слушать ворчание старухи, перебирать пучки свежего хрупкого салата, который надобно промыть и тщательно, чтобы ни комочка земляного не осталось. Вода ледяная, и пальцы сведет судорога… а потом еще к рынку нестись. И толкаться, выискивая местечко или отстаивая от других, кому оно тоже надобно… хорошо, если без драки уступят. Орать, срывать голос, расхваливая салат… продавать пучки и надеяться, что товар разойдется раньше, чем увянет…

— Забудь, — парень поднялся и руку протянул, представляясь: — Войтех.

— Таннис.

Руку он пожал осторожно, словно боялся причинить боль. И то, пальцы у Войтеха были сильными, а рука не по возрасту крупной.

— Пойдем лучше в парк, — предложил он. — Заработаешь больше.

Ей и хотелось верить, и не хотелось.

— Чтоб мне сквозь землю провалиться! — поклялся Войтех, ударив себя кулаком в грудь. И слово сдержал, хотя позже Таннис узнала, что сквозь землю он проваливался частенько и большей частью по собственному желанию.

Под землей вообще было очень даже интересно.

— Что вы делали в парке? — Кейрен слушал ее рассказ очень внимательно, так, словно ему и вправду было не все равно. А Таннис говорила… она давно уже ни с кем не разговаривала, чтобы вот так, просто и глядя в глаза.

Глава 15

Его свидетельница была близка.

И недосягаема.

Она вернулась живой и осталась, сидела рядом, по другую сторону жаровни, возилась с древними изгвазданными до полной потери вида одеялами, пытаясь просушить их. А Кейрен всерьез опасался, что одеяла эти вспыхнут.

Забавная.

И серьезная. Смотрит на угли, время от времени ворочает их металлической палкой с крюком на конце, разбивает крупные, вытаскивает на поверхность рубины нижних, вздыхает. И от дыхания ее над углями поднимаются серые былинки пепла. Они пляшут в раскаленном воздухе, чтобы опуститься на алое ложе.

Его свидетельница была задумчива.

Там, наверху, что-то случилось, наверняка, важное и, возможно, страшное, изменившее ее. Она ведь уходила веселой, а вернулась…

— Чем занимались? Потрошили чистюль, — ответила Таннис, закрепляя на кованых крюках очередное одеяло. На темной дерюге расплывались темные же пятна, о происхождении которых Кейрен велел себе не задумываться. Из одеяла сыпался мелкий сор и сгорал, не успев коснуться углей. — Кроме Войтеха нас было пятеро. Если со мной считать.

Восемь лет.

В семь Кейрена выслали в школу и он, привыкший к домашнему уюту, долго не мог приспособиться к новым порядкам. К тому, что вставать приходится на рассвете, и что будет не старая нянька, скрипом дверей, ворчанием, запахом ментоловой мази для суставов — с возрастом у нее суставы начали болеть всегда, а не только на погоду. К тому, что дортуар — не комната, и делить его приходится с дюжиной мальчишек, каждый из которых сильнее Кейрена.

И что в дортуаре топят редко и едва-едва.

Холод царит постоянный, и малые силы уходят всецело на борьбу с ним.

А в классах ничуть не лучше. Форма тонкая, и шерстяная курточка с эмблемой школы ничуть не греет, а чулки из грубой шерсти вызывают зуд.

Кейрену не хватает усидчивости. И внимания. Он ерзает, отвлекается и остается в классе, когда остальные уходят.

Его дразнят неженкой. Он лезет в драку и проигрывает, почти всегда проигрывает, но все равно лезет. И по вечерам, забравшись под тонкое одеяло, дрожит от холода, обиды и понимания, что жаловаться не станет.