С. Алесько - Обуздать ветер

Малинка не обратила внимания на мой угрюмый тон, и принялась выспрашивать, как продвигается дело освобождения памяти.

— Неспешно. Глядишь, к старости сумею навести порядок в голове. Батя, видать, относился к колдовству ответственно.

— Давай, я попробую помочь?

— Мы с тобой не кровники. К счастью, — невольно усмехнулся я.

— Тимушка, — сладенькая прижалась по-кошачьи в своей излюбленной манере, заглянула в лицо снизу вверх. — Плоть у нас с тобой давно едина.

Ну что ты будешь делать! От раздражения, вызванного ее отсутствием, не осталось и следа, я нагнулся и чмокнул сладенькую в веснущатый носик.

Мы отправились к терновым зарослям той же ночью. Вернее, я попросил ветер отнести нас туда. Малинка восторженно взвизгнула и вцепилась покрепче, стоило ногам оторваться от земли.

— Здорово! Я и не думала, что это так здорово! А повыше можно? — сладенькая вовсю вертела головой, поглядывая то в небо, то на землю, то вперед, то назад.

— Рад, что тебе нравится, — скромно и с достоинством ответил я, покрепче обнимая девочку за талию. — Можно и повыше.

Мысленно попросил ветер чуть-чуть поднять нас, и степь плавно отдалилась, травы слились в единое полотно.

— Ради того, чтобы владеть таким даром, я пошла б на что угодно, — прошептала Малинка. — Где он, этот куст? Я его мигом на лучинки разломаю!

— Да вон, уже виднеется, — кивнул я в направлении темного пятна внизу впереди. — Если б было возможно, ты отняла бы у меня дар? — вырвалось внезапно, я даже не понял, с чего. Наверное, из-за того что слова сладенькой мне почему-то сильно не понравились, хотя она, скорей всего, ничего серьезного в них не вкладывала.

— Отняла? У тебя? — девочка перестала оглядываться по сторонам и посмотрела на меня. — Что за глупости, Тимьян? Конечно, нет! Я имела в виду, что на твоем месте круглые сутки ломала б терновые заросли, чтобы поскорее стать настоящей колдуньей, вот и все.

Через пару мгновений мы стояли у куста. Малинка некоторое время разглядывала терновник, даже кругом обошла, но, как ни странно, никакого светлого клочка в середине не увидела. Долго дивиться этой странности мы не стали, решив, что его видно только владеющим даром.

Для начала сладенькая присмотрела не слишком толстую ветку, схватилась за ее основание и потянула. Несколько шипов тут же впились ей в плечо, девочка вскрикнула, а я со страхом смотрел, как куст начинает шевелиться, будто живой, и, щетинясь колючками словно сказочная злохидна, закрывает небольшой пролом, который я расчистил с таким трудом. Малинка испуга не выказывала, закусила губу, сощурилась и продолжала тянуть клятую ветку, а шипы все впивались и впивались в ее обнаженные руки.

— Все, хватит! — я подскочил к ней, попытался оттащить.

— Нет, Тимьян, оставь, ты делаешь мне больно!

— Я? Это колючки! Выпусти, наконец, клятый сучок!

— Я уже не держу, — в ее голосе вдруг послышались слезы, у меня по хребту потек липкий холод. Заставить Малинку плакать — это надо очень постараться. — Куст вцепился в меня и не отпускает. Он кровь сосет своими шипами…

— Хозяйка Небесная! — не сдержал вздох облегчения, ибо слова сладенькой были полной чушью, зато помогли разобраться в природе нахлынувшего страха: он принадлежал девочке, я его просто почувствовал. Принял чересчур близко к сердцу, что да, то да. Малинка-то боится духов, а куст двигался, это я и сам видел. Вот она и решила, что в него вселилось нечто. — Тебе только кажется. Погоди, не шевелись, я сейчас тебя освобожу.

Она замерла, даже дышала едва-едва, так и стояла недвижимая, пока я, ругаясь сквозь зубы, вытаскивал шипы из ее рук, попутно ломая мелкие веточки и мысленно уговаривая тут же разошедшийся ветер угомониться.

Когда последняя колючка была извлечена, Малинка едва ли не отпрыгнула от куста, как напуганная кошка. На лице — ни следа страха, только злость.

— Линочка, здесь нет никаких духов. Их, по-моему, вообще не существует. Сколько лет по свету брожу — ни разу видеть или чувствовать не приходилось. И кто тебе в детстве такую чушь в голову вбил? Ты же смелая, а стоит призраку померещиться, пугаешься хуже дикой селянки.

— Откуда ты знаешь, что я испугалась? Я отлично умею скрывать чувства! Любые. Никто ни разу не догадался.

Угу-угу, как обычно вопросы задает к месту и по существу. Не, ход бабских мыслей для меня непостижим. Лучше б дала исцарапанные руки залечить, вот чую, что сейчас получится. Про айрову связь рассказывать не хочется, ни к чему это. Решит еще, что я за ней подглядываю.

— Опять молчишь, Тимьян! Это какие-то нелюдские или колдунские штучки?

— Нелюдские, — вздохнул я, осторожно беря ее за руку, чтобы осмотреть ранки. — А уж о том, как ты умеешь скрывать чувства, я знаю лучше других.

— И на что же ты горазд? Мысли читать умеешь? — Малинка уставилась мне в лицо недобрым цепким взглядом.

Я объяснил, заодно сообщив, что не слежу за ней, поскольку считаю это нечестным. Все-таки соврал, но не выставлять же себя подозрительным трусливым дураком.

— Я. Тебе. Не. Изменяю, — отчеканила сладенькая, я неимоверным усилием воли представил, что ослеп и оглох. Нет, ее слова я отлично расслышал, но ничего другого не просочилось. Вспыхнуло было желание спросить, что ж тогда ягодка моя скрывает (недоговоренность-то я чувствовал по-прежнему), но, по счастью, как вспыхнуло, так и потухло.

— Послушай, хватит об этом. Дай руки тебе залечить.

— Ты сможешь?

— Надеюсь.

В этот раз мне даже глаза закрывать не понадобилось. Я смотрел на белоснежную кожу, покрытую сочащимися алой кровью царапинами и следами от вошедших в плоть колючек, представляя, как Малинка погружает руки в розовую пену цветов тимьяна, будто в воду. Пена медленно тает, унося боль, смывая дикую роспись…

— Все прошло… — удивленный голос вырвал меня из творческих грез. — Ни следа не осталось…

— Ну и отлично. Пойдем отсюда.

Мерзопакостный куст, на который я мельком глянул, уходя, и не подумал убрать ветки из проломанного просвета. Вот так, Тимьян, нечего пытаться объехать покойного батю на кривой. Или сам, или с помощью кровника. Может, колючки и впрямь кровь сосут, пробуют: родич потраву наводит или так, прохожий?

— У тебя ломалось легко? — спросила Малинка.