Израненные альфы - Ленор Роузвуд

Я ухмыляюсь, не сводя глаз с Чумы.

— Что я могу сказать? У нас сложные отношения. Но мы собираемся их значительно упростить, — я наклоняюсь вперед, удостоверяясь, что он видит, насколько я серьезна. — Ты скажешь мне правду. Кто такой, блядь, Азраэль, и почему он в Райнмихе работает на моего отца?

Чума отвечает не сразу; его взгляд твердеет, он явно взвешивает то, чем готов поделиться, против того, что может сохранить ему жизнь. Тишина затягивается, и мой палец начинает постукивать по спусковой скобе. Если он думает, что контролирует ситуацию, то скоро узнает об обратном.

Но я знаю, что Гео отберет пистолет, если я снова ударю Чуму, так что мне удается сдержаться. Едва.

Наконец Чума вздыхает так, словно все это — огромное неудобство для его плотного графика… чего? Координации безопасности и бытия зажатым мудаком?

— Похоже, ты уже знаешь часть правды, — говорит он подчеркнуто нейтральным голосом. — Азраэль — мой старший брат. Второй кронпринц, наследник трона Сурхиира в случае безвременной кончины нашей матери и нашего старшего брата.

— Слышишь, Коз? — голос Николая сочится привычным сарказмом. — Ты могла бы стать гребаной принцессой.

Я бросаю на него взгляд, обещающий расплату позже, затем поворачиваюсь обратно к Чуме.

— Продолжай.

Еще один страдальческий вздох. Словно не я держу его под прицелом в движущемся поезде после того, как отравила и похитила. Если чего этому альфе и не занимать, так это гребаной наглости.

— Он ушел под прикрытие много лет назад как перебежчик, чтобы следить за ситуацией, разворачивающейся в Райнмихе. Даже я не знаю всех деталей его задания, — его челюсти сжимаются, и впервые я вижу, как сквозь эту холодную внешность пробивается неподдельная эмоция. — Сурхиира потеряла с ним связь несколько месяцев назад. Сначала мы опасались, что он убит, но, похоже, роль, которую он играл, просто стала его реальностью.

— Ты хочешь сказать, что Азраэль реально дезертировал из Сурхииры? — спрашивает Николай, подаваясь вперед. — Что он теперь работает на Мейбрехта?

Боль, мелькнувшая на лице Чумы, исчезает так быстро, что я почти упускаю ее. Почти.

— Похоже на то, — тихо говорит он.

— Почему? — задает Ворон вопрос, который я не совсем могу сформулировать.

Взгляд Чумы впивается в мой, удерживая зрительный контакт с интенсивностью, от которой у меня покалывает кожу.

— Полагаю, она знает об этом больше, чем я.

Эти слова бьют так же сильно, как тот удар рукояткой пистолета, которым я его только что наградила. Я на самом деле делаю шаг назад, пистолет дрожит во внезапно ослабевшей руке.

— Азраэль нихрена мне не рассказывал, — выплевываю я; гнев поднимается, чтобы скрыть боль. — И если он предал свою страну, то не ради меня. Он лгал мне. Обо всем, кроме своего имени, по-видимому. А потом свалил хрен знает куда, пока я томилась в плену у мегаломаньяка из пустоши, — говорю я, указывая пистолетом на Николая. — Без обид.

— Никаких обид, маленькая психопатка, — ровно говорит Николай. — Но направь эту штуку в другую сторону.

Чума хмурится, и в его выражении есть что-то, чего я не совсем могу прочесть. Замешательство? Беспокойство? По нему трудно сказать.

— Он в итоге не пришел за тобой?

Вопрос Чумы высасывает весь воздух из вагона.

Все замолкают. Даже ритмичный стук колес поезда, кажется, отходит на задний план. Я чувствую, как ужас нарастает в груди подобно льду, распространяясь по венам с каждым ударом сердца. На губах формируется вопрос, который мне страшно задать, но я зашла так далеко. Втянула эту веселую банду дегенератов в то, чтобы стать международными беглецами вместе со мной.

Я должна знать.

— Что ты имеешь в виду? — мой голос звучит тише, чем я планировала.

Чума вздыхает, и в кои-то веки это не звучит снисходительно. Просто устало.

— План никогда не заключался в том, чтобы похитить тебя, — объясняет он. — Мы охотились за твоим мужем, Монти. Мы намеревались использовать его как рычаг давления на Совет. Когда это не удалось, мы взяли тебя вместо него. Разменная монета.

Мои руки трясутся, ожидая удара. Я чувствую, как Рыцарь шевелится позади меня, реагируя на мой стресс, но я не могу на него смотреть. Не могу смотреть ни на кого из них.

— Представь мое удивление, — продолжает Чума, — когда забирать пришел никто иной, как мой брат.

Мир кренится набок. Я хочу ему верить. Хочу этого так отчаянно, что это похоже на физическую боль в груди. Но надежда опасна. Надежда в этом мире убивает, если не хуже.

— Азраэль приходил за мной? — я ненавижу, как чертовски слабо я звучу. С надеждой, даже сейчас. Даже зная, чего мне это всегда стоило. — Когда?

Чума выглядит сбитым с толку.

— Прошу прощения?

Я делаю вдох, заставляю слова звучать громче.

— Когда он пришел за мной во второй раз? Сколько времени понадобилось твоему брату, чтобы понять, что меня перевезли?

Колебание говорит мне все еще до того, как он открывает рот. Эта маленькая пауза, то, как его глаза отводятся от моих всего на секунду.

— Недавно, — осторожно отвечает он.

Я снова поднимаю пистолет. Его вес кажется странным в руке. Несбалансированным.

— Насколько недавно?

— Козима, — настороженно начинает Гео, но я игнорирую его. Их всех. Я держу взгляд и пистолет нацеленными на Чуму и говорю себе, что, если пристрелю его, это ничего не исправит. Даже если у них одинаковые ледяные бледно-голубые глаза. Видимо, это семейное.

— Неделю назад, плюс-минус, — отвечает Чума, выдерживая мой взгляд, не моргая. Он спокойный ублюдок, надо отдать ему должное. Спокойный или бездушный. Трудно сказать.

Я явно не сильна в том, чтобы различать разницу.

Неделю назад. Плюс-минус.

Что означает, что он знал, что я там, и оставил меня. Недели, когда я гнила в той камере, потом на базе Николая. Недели размышлений, ищет ли меня кто-нибудь, есть ли кому-то дело.

А он знал.

Он знал.

Резкий звон прорезает тишину, и я ахаю, поднося руки к голове с обеих сторон, чтобы остановить его. Бок пистолета впивается в висок, и я понимаю, что звук исходит не снаружи.

Все внезапно кажется далеким, словно я смотрю через матовое стекло.

Нет.

Нет, нет, нет. Не здесь. Не сейчас.

— Козима? — голос Ворона звучит неправильно. Взволнованно. Он никогда не называет меня по имени.

Но даже это звучит чуждо сейчас. Козима. Имя кажется принадлежащим кому-то другому. Кому-то, кто не был достаточно глуп, чтобы верить в сказки. Кому-то, кто не позволил себе влюбиться в первого же альфу, который не пах гниением и отчаянием.

Края зрения начинают размываться, та знакомая тьма вползает, как чернила, пролитые