Замуж за врага. Лишняя в его доме - Екатерина Гераскина

это тянулось, формировалось в фигуру на том самом месте, где я нашёл Шани.

Серые хлопья начали подниматься выше. Сначала — лениво. Потом быстрее. Они стекались со всех сторон — с обугленных балок, из трещин в полу, даже из-под моих сапог. Я чувствовал, как магия меняется, как воздух становится плотным, вязким, наполненным чем-то древним. Серый пепел все больше и больше окрашивался в желто-оранжевый песок.

И вдруг это нечто стало приобретать форму.

Сначала — контур. Потом — крылья. Они были небольшие, но такие красивые. Тело было маленькое, не больше двух ладоней. Изящный изгиб шеи, клюв цвета расплавленного золота.

Его хвост был длиннее тела — тонкие, светящиеся оранжево-желтые перья спадали вниз, переливаясь оттенками огня: от янтарного до почти белого. На голове — крохотный хохолок, вспыхивающий мягким светом при каждом вдохе.

Феникс был прекрасен.

Вернее — она. Вторая ипостась Каллисты была восхитительной.

Потом в одно мгновение фигура втянула в себя всё волшебство и озарилась ярким светом, который обжёг горячим ветром — и тут же потух.

Сияние исчезло, а на чёрном полу сидела растерянная птица. Она потопталась на лапах-веточках, склонила голову и, кажется, истратила все силы на возрождение — просто уткнулась головой под крыло.

И в этот момент она была так беззащитна. Это было первое, что пришло мне в голову.

Я сделал шаг, но феникс даже не пошевелилась. Не отреагировала. Лишь мерно вздымалась её грудка.

Дракон внутри словно сорвался с цепи. Желание оберегать, защищать достигло такой силы, что грудь распирало. Пальцы изменились, превратились в чешуйчатые лапы. Меня потянуло вперед, я упал на колени, загребая птичку своим лапами. Старался быть осторожным.

Я не мог дышать.

Запах разогретой малины и смородины бил в нос. Феникс обжигала, но через чешую это не приносило боли. Я провёл по крошечной головке ладонью — бережно, аккуратно, боясь причинить вред. Казалось, мои лапы просто переломают её тонкие птичьи кости.

Я даже дышать боялся — вдруг мое холодное дыхание причинит ей вред. А ведь Каллиста всегда мёрзла. Куталась в теплые шали.  Ей было холодно в доме. В моём доме.

Я приказывал, чтобы ей всегда топили комнаты и щедро жгли камин.

Провёл по головке — и добился лишь слабого отклика от новорождённой. Она лениво высунула голову, моргнула и снова опустила её под крыло.

Такое могучее древнее создание из сказок, повелитель огня — и настолько беспомощное после возрождения.

Вопросы о том, как исчезли целые расы Высших, отпали сами собой.

У всех есть слабости. И у феникса она тоже есть.

Я прижал её к груди. Вышел из поместья. Снаружи подул промозглый ветер — он не приносил мне дискомфорта, но феникс жалобно, по-птичьи чирикнула.

Я помог себе одной рукой, снял куртку и закутал птичье тельце, снова прижав её к себе.

 

Я едва помнил, как добрался обратно до поместья в Герсте. Все мои инстинкты кричали о том, что фениксу нужно защищённое гнездо.

Я прошёл в свою комнату. Опустил её на подушку в спальне, предварительно сделав вмятину, чтобы птичке было удобнее, и уложил на шёлковую ткань.

Она вздохнула — и снова уснула.

Я сел на край кровати, не отрывая глаз. Просто не мог. Это было выше меня.

Дракон тоже был здесь. Он подошёл так близко к поверхности, наблюдая за крошечной птицей, ловя каждое её дыхание… Мы вдыхали запах малины, смородины и корицы.

Глава 40

— Покажи? — голос учителя был непривычно тихим. — Поверить не могу, что оказался прав, — с благоговением закончил он.

Я с самого утра запретил убирать мои комнаты прислуге, запретил входить сюда без личного дозволения. Перенёс все свои дела из кабинета отца в кабинет в своей спальне. Я просто не мог позволить кому-то быть тут и тревожить феникса.

Я, как привязанный, был подле неё — и был совершенно не против. Никто лучше не защитит птичку, кроме меня.

И дракон наотрез отказывался выходить за пределы моих комнат. Ощетинился клыками и когтями. Стоило только кому-то заслышать в коридоре моего крыла, как грудь наполнялась глухим рычанием.

Моё состояние оставляло желать лучшего: я терял контроль, прежняя холодность и сдержанность рассыпались на глазах. Я едва успевал гасить вспышки агрессии своего дракона по отношению к слугам, бегающих взад и вперед по поместью и готовящих отъезд матери.  Я с ночи не сомкнул глаз. Кажется, даже не моргал. Просто просидел до самого утра, наблюдая за фениксом, как она спит и едва слышно чирикает.

Казалось, стоило закрыть глаза — и с ней что-то случится. Улетит или её выкрадут. Только утром удалось загнать дракона подальше, чтобы лапы превратились в руки. Но вот скулы и шея всё равно затянулись бело-голубой чешуёй.

Я был нестабилен.

Видимо, поэтому отъезд матушки прошёл гораздо спокойнее, чем я ожидал. Потому что стоило ей только увидеть меня в коридоре моего этажа — и все слова она проглотила. Лишь гневно сверкнула на прощание глазами. С достоинством, словно она императрица, покинула этот дом и уехала в поместье на болотах.

А ведь она и была «императрицей» нашего клана. Даже когда главой стал я, мать, как серый кардинал, продолжала править. Женщины клана шли к ней за советом, за разбирательством в делах. Всё, что положено было делать супруге главы клана, выполняла Элеонора.

Я был не против. Кто-то должен был заниматься женскими делами.

Но сейчас её присутствие в этом доме было лишним.

Я был зол на мать за её слова в адрес Каллисты, за то, что она настраивала ребёнка против жены, хотя должна была понимать, что Каллиста тоже заложница обстоятельств. И куда только делась её мудрость? А её слова…

Я не узнавал мать.

Да, она всегда была холодной, в меру расчётливой, аристократкой благородных кровей, честолюбивой. Раньше я гордился матерью. Она была показательной супругой главы клана. Ну а то, что не давала тепла и любви мне, — так это никогда и не считалось обязательным. Меня воспитывали как будущего главу клана.

И, как водится, всё моё воспитание сводилось к редким появлениям отца и проверке того, чему я научился, и постоянному присутствию учителя