Червонец - Дария Каравацкая

мечтала. Но в голову пришли они – слова, что копились в ней последние недели, а сейчас рвались наружу.

– Я иногда… теряюсь рядом с тобой, – начала она, глядя куда-то мимо него, в наступающую темноту, влажные ладони взволнованно сжимались в кулаки. – Ведь я приехала сюда без всякого понимания, что меня здесь ждет. Знала лишь, что год моей жизни уйдет на кого-то, кто спас моего отца от долгов… А затем в замке вместо человека я увидела огромное жуткое Чудовище.

Он усмехнулся, но на сей раз – горько, продолжая внимательно рассматривать Ясну.

– В первое время это было ужасно, я места себе не находила, – продолжила она, и голос ее дрогнул. – Не могла спать, есть. Я знаю, конечно, ты всё это чувствовал и без моих рассказов… Но мне было правда страшно. Я ждала, что ты меня запрешь в темницу, прибьешь огромной лапой, перегрызешь на две части… Каждый день был загадкой. Каждая встреча. Я высматривала любой резкий жест, чтобы дать деру отсюда.

Она замолчала, дав тишине повиснуть между ними. Где-то внизу, у построек прислуги, зазвучала музыка, веселая и далекая.

– А потом… Этот страшный зверь стал мне так понятен. В деревне я была изгоем из-за волос. Прядь спрячешь – ты хорошенькая, интересная. Проявишь себя – от тебя воротят нос. «Баба не должна быть такой. Сиди, помалкивай, меньше думай». И я… Я увидела в тебе себя.

– Да, – снова усмехнулся он. – Я понимаю, о чем ты. От меня тоже женихи из-за прически отворачивались.

Она проигнорировала его шутку, такую неуместную, явно скрывающую внутреннее волнение.

– Я увидела такого же зверя, которого не понимают. Такого же закрытого. И любознательного. Мне вдруг стало так легко с тобой говорить. Ты стал мне другом, родственной душой…

Она сделала глубокий вдох, поднимая самые трудные слова наружу.

– Но потом всё поменялось. И ты сменил свою… стрижку. – Ясна кивнула в сторону Мирона, повторяя его же шутку. – И я теперь не понимаю, было ли всё то настоящим. То понимание, живое общение. Может быть, я все-таки была тебе нужна для каких-то своих… опытов.

Он ни слова не ответил.

– Почему? – выдохнула она тот вопрос, что ждал своего часа все эти месяцы. – Почему ты вообще купил меня у отца? Зачем тебе нужна была я?

Мирон отставил свою тарелку. Он подошел к балконным перилам и оперся на них, глядя в ту сторону, где совсем недавно скрылось солнце.

– Ты же знаешь ответ. Ты сама его озвучила. Родственная душа, такой же зверь и всё такое… – Он замолк, собираясь с мыслями. – Я был одинок. Очень долго. Я находился здесь годами, наедине с прислугой. И каждый день слышал их мысли, чувства – жалкие, мелкие, полные сплетен и ссор. Это было… так пусто, глупо. Потому я начал пропадать днями в библиотеке, надеясь, что книжные сюжеты дадут мне то желанное чувство наполнения чем-то ценным и значимым, – он вновь сделал паузу, уводя взгляд вниз, на свои пальцы, что напряжённо сжимали перило. – После всех действительно стоящих историй я нашел романы об одиночестве. Про людей, что одушевляли бездушные предметы и общались с ними на равных… Но это ненормально, безумно! – Он замолчал, глядя куда-то в темноту за балконом. – Я читал про тех, кто похищал себе собеседников и любовниц, заковывал в цепи, чтобы тешить свое эго… Но для этого нужно пасть слишком низко и быть полным мерзавцем…

Мирон обернулся к ней, и в его глазах сияла странная смесь усталости и решительности, что заставляло его быть столь откровенным.

– А потом сюда заплутал твой отец… Я чувствовал его отчаяние. Честное, горькое. Как он переживал за семью, за дочерей. И мне… ничего не стоило тогда дать ему мешок червонцев и отпустить с миром. Правда. Я был очень близок к этому, – его голос стал тише, а паузы звучали дольше. – Но во мне всегда сидела эта… эгоистичная жажда. Любопытство. Поиграть, поэкспериментировать. Одно дело – механизмы, другое – человек… И я предложил сделку. Мне было так интересно, что он сделает, как он ответит на мою циничную просьбу! Если бы отказал – я бы всё также дал ему монет, поверь. Но он… согласился. И вот, – он развел руками, указывая на нее, на себя, на весь балкон разом. – Ты здесь. Потому что я был одиноким, эгоистичным безумцем. Циничный экспериментатор. Сыграл на отцовской боли ради своего любопытства. Увидел в рассказах о трех дочерях такой знакомый силуэт… Но я больше не обманываюсь. Это не было лишь спасением Горислава от долгов, не было спасением «неуместной дочери» из невежественной деревни. Это не было меценатством или чем-то еще благим. Только эгоизм и безумство. Не более.

Он рассказал всё. Прямо. Без прикрас. У него не было великой ужасной цели. Не было и тайного благородного плана. И в этой горькой правде, казалось, он обретал личную свободу.

Ясна подошла к перилам, встала рядом. Ей хотелось сказать ему что-то в ответ. Рассказать о том, что она его прощает. Рассказать о том, что она не смеет судить его поступки. Но не смогла. Даже стать ближе, чем на шаг, не вышло. Холодный ветерок пробежал по ее рукам, заставив вздрогнуть. Она крепче прижала локти к телу, стиснула зубы. Ясна продолжила смотреть в темноту, не в силах вымолвить ни слова в поддержку.

– Знаешь, это место, – проговорила она наконец, рассматривая вид с балкона, – и правда живописное. Здесь как-то… хорошо.

– Да, – тихо согласился он. – Мне нравится здесь по вечерам, как сейчас. И на рассвете отсюда потрясающий вид! Солнце встает с другой стороны, но первые лучи будто поджигают все деревья в округе своим светом. – Он на миг замолчал и с ухмылкой продолжил: – Одно время я даже пытался изучать здесь звезды. Увлекательное занятие, но требует выдержки. Мне вот быстро становится скучно, и хочется скорее занять руки.

Они стояли молча, слушая, как внизу нарастает веселье, и музыка становится все громче.

– Меня заждался праздничный торт. Я отсюда слышу его возмущения, – нарушил тишину Мирон и направился к столу.

Ясна осталась у перил, сжимаясь в ком от холода, но не желая уходить отсюда. И тут она почувствовала, как на ее плечи ложится что-то теплое и тяжелое. Пахнущее чабрецом, терпкой корой дуба и чем-то светлым, смешанным с запахом каминного дыма. Это был бордовый кафтан Мирона.

Первым порывом была гордость – оттолкнуть, заявить, что ей не нужна помощь, что она сильная и самодостаточная, справится с ветерком. Но вместо этого она едва заметно глубже укуталась в