Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Екатерина Великая, облаченная в строгое черное платье без единого украшения, стояла у окна и смотрела на свинцовые воды Невы. В ее позе не было скорби — лишь стальная, непоколебимая усталость правительницы, вынужденной решать очередную династическую проблему.

— Проходи, Аннушка, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.

Я присела в реверансе, опустив глаза.

— Дворец похож на склеп, — вздохнула Государыня, отходя от окна и опускаясь в кресло. — Павел рвет на себе волосы. Его печаль перешла все границы благоразумия. Мне нужен сильный, дееспособный наследник престола, а не рыдающий мальчишка, который готов лечь в гроб вместе со своей супругой.

— Горе Вашего сына безмерно, Матушка, — осторожно заметила я, подбирая слова. — Время лечит любые раны.

Екатерина усмехнулась. Это была холодная, пугающая усмешка истинной самодержицы.

— У Империи нет времени ждать, пока его вылечит время. Поэтому лекарем пришлось стать мне, — она постучала пальцами по подлокотнику. — Вчера вечером я приказала принести Павлу шкатулку из личных покоев его обожаемой покойной жены. Там лежала ее секретная переписка.

Я замерла, предчувствуя страшную развязку. Екатерина никогда не делала ничего просто так.

— Переписка с графом Андреем Разумовским, — безжалостно припечатала Императрица. — Пылкая, нежная, полная подробностей, которые не оставляют никаких сомнений в том, чьим именно ребенком на самом деле была беременна Наталья Алексеевна.

Внутри у меня всё похолодело. Мой разум человека из двадцать первого века содрогнулся от этой изощренной, поистине макиавеллиевской жестокости. Вывалить на обезумевшего от горя мужа доказательства измены покойной жены, лежащей на смертном одре...

— И каков же был результат, Ваше Величество? — мой голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить спокойствие.

— Результат превзошел ожидания, — Екатерина удовлетворенно кивнула. — Печаль моего сына мгновенно сменилась яростным, слепым гневом. Он перестал рыдать. Он даже не пришел на ее похороны. Я излечила его меланхолию, Анна. Гнев — куда более полезное топливо для государственного мужа, чем слезы. Теперь мы сможем быстро подобрать ему новую, более… благонравную супругу.

Она произнесла это так обыденно, словно речь шла о покупке новых лошадей для императорской конюшни. Я молчала, осознавая, что в этой женщине нет ни капли обычной человеческой слабости.

Вдруг Екатерина раздраженно передернула плечами, меняя тему с пугающей скоростью.

— Впрочем, оставим Павла. У меня есть и другие заботы, от которых болит голова, — она нахмурилась. — Завадовский.

Я насторожила уши. Имя нового фаворита, который еще недавно приводил Государыню в такой восторг, теперь прозвучало с нескрываемой досадой.

— Петр Васильевич чем-то прогневал вас? — мягко спросила я, исполняя роль преданной слушательницы.

— Он забыл свое место, Анна! — Императрица раздраженно скомкала батистовый платок. — У него прекрасный ум, он хорош собой, но он совершает самую глупую ошибку, которую может совершить мужчина в его положении. Он ревнует.

Екатерина фыркнула, и в ее глазах сверкнула молния.

— И к кому! К Потёмкину! Он осмеливается устраивать мне сцены ревности из-за Григория Александровича! Требует, чтобы я отдалила Светлейшего князя от двора, пишет мне какие-то слезливые, полные упреков записки, замыкается в себе, дуется, словно красна девица!

Я едва сдержала улыбку. Завадовский был обречен. Пытаться тягаться с Потёмкиным за влияние на Екатерину было равносильно попытке остановить цунами голыми руками. Потёмкин был ее истинной любовью, ее политическим партнером, ее вторым «я». Фавориты для спальни могли меняться, но Светлейший оставался вечным.

— Глупец не понимает, что Потёмкин — это государство, а он… он лишь приятное времяпрепровождение, — жестко отчеканила Екатерина. Она откинулась на спинку кресла и потерла виски. — Эти сцены, эти его обиды… Он меня начал утомлять, Аннушка. Смертельно утомлять.

Она замолчала, глядя куда-то сквозь меня.

— Думаю, пора Светлейшему князю подыскать для моих покоев кого-то менее строптивого, — задумчиво добавила она почти шепотом.

Я сделала изящный реверанс, опуская глаза. Траур по неверной жене цесаревича еще не закончился, а в Зимнем дворце уже готовились новые отставки и новые назначения. И в этой безжалостной карусели мне оставалось лишь крепче держаться в седле, надеясь, что мой Бриллиантовый князь в далеком Париже тоже умеет играть в эти страшные игры.

глава сорок третья

Глава 43. Урок для щенка и петергофская осень

В полумраке потёмкинского кабинета, где пахло крепким табаком и свежесваренным кофе, витало тяжелое, грозовое напряжение. Светлейший князь, расхристанный, в накинутом на одно плечо шелковом халате, мерил комнату огромными шагами. Его единственный глаз горел яростным, недобрым огнем.

Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала за этой бурей.

— Я думал он умнее, этот щенок! — прорычал Потёмкин, сокрушительно хлопнув кулаком по столу так, что фарфоровая чашка жалобно звякнула. — Взял его из канцелярии, в люди вывел, к Матушке в постель подложил! А он что? Думает, если Государыня шепчет ему ласковые слова при свечах, так он теперь хозяин в ее покоях?!

— Он совершил самую глупую из ошибок, Ваша Светлость, — тихо произнесла я. — Он по-настоящему влюбился и начал ревновать Ее Величество. И к кому — к вам.

Потёмкин остановился и издал короткий, презрительный смешок, который больше походил на рык дикого зверя.

— Дурак! Стоеросовый дурак! — князь Таврический зашагал ко мне, нависая своей огромной, давящей фигурой. — Он должен был любить ее не как женщину, а как государыню! Понимать, где кончаются ласки и начинается политика. Сам виноват. Поверил в свою исключительность. Скоро вылетит в опалу, вот мое слово!

Слова Светлейшего оказались пророческими. Потёмкин слов на ветер не бросал.

Уже через неделю Петра Завадовского, недавнего «ночного императора», тихо и без лишнего шума удалили от двора. Ему пожаловали богатые земли в Малороссии, крупную сумму денег и… строжайший приказ покинуть Петербург. Екатерина Великая не терпела, когда фавориты утомляли ее своими капризами. На шахматной доске Зимнего дворца освободилось место для новой фигуры, но мне до этого уже не было дела.

Наступила осень. Петергоф, еще недавно кипевший жизнью, постепенно пустел. Двор готовился к переезду обратно в столицу. На меня навалилась глухая, беспросветная тоска.

Джеймс уплыл в Лондон. Британскому кабинету министров потребовались личные доклады своего лучшего дипломата, и лорд Мальмсбери отбыл за новыми инструкциями, оставив меня одну в этом блестящем серпентарии.

Я медленно бродила по пустынным аллеям Нижнего парка. Ветер с Финского залива стал холодным, резким, он срывал пожелтевшую листву с кленов и швырял ее в бурлящие потоки петергофских