Призрак дождя - Маргарита Дюжева

скатился по пологой насыпи и в результате своих метаний оказался на каменистом пляже, отмеченном двумя каменными выступами, торчащими из воды, как плавник хищного чудовища.

Здесь стало совсем дурно. Ноги отказывались идти, грохот в голове стал невыносимым, и ребра едва удерживали бешено сокращающееся сердце. Нарастающий ветер швырял в лицо снопы морских брызг, но я не чувствовал ни свежести, ни вкуса соли. Сердито накатывающие на берег волны пытались мне что-то сказать, но я не понимал их шелеста. Все пустое. Не то, не так.

Этот берег не отпускал меня. Я волком вился вокруг, то уходя, то снова возвращаясь, сидел на черных камнях, лежал на них. Орал в хмурое небо, до тех пор пока не сорвал голос. И только ночью, когда уже было ничего не видно, и когда на Рейнер-Бэй обрушился шквальный ветер, я отправился к себе. Уставший, пьяный без вина, разбитый на миллион осколков.

И снова навстречу Роззи.

Выглядела она плохо. Под глазами черные тени, в самих глазах страх и дикая тревога. В руках – неизменный поднос с чашками и пирогом, от одного вида которого к горлу подкатывала тошнота.

— Хозяин, — прошептала она, трясясь все телом, — я вам приготовила…

— Нет.

Не хочу я ничего из ее рук. Стоило только почувствовать запах этого чая, как внутри снова начинал полыхать дьявольский огонь.

— Но как же…надо…вы весь день ничего не ели.

— Я сказал нет, — не осознавая, что делаю, выхватил у нее их рук поднос и со всей силы швырнул его в стену.

По сторонам полетели осколки, брызги, куски выпечки.

С громким криком Роззи отпрянула в сторону и прижалась спиной к стене. На ее вопль откуда ни возьмись появились оба Бена. Старший хмурился из-под кустистых бровей, а младший растерянно топтался на пороге, переводя взгляд то на меня, то на мать, то на учиненный мною беспорядок.

— Что случилось? — скрипуче спросил старый смотритель.

От его голоса внутри снова полыхнула ярость.

Со мной творилось что-то непонятное, неправильное, страшно. Поэтому обронив на ходу скупое:

— Я уронил поднос, — я поспешил в свою комнату.

Мне надо было остаться одному. Укрыться от чужих взглядов, которые опаляли, вызывая желание оскалиться.

Едва оказавшись у себя, я поплелся в купальню, ударил ладонью по рычагу и из крана тут же под напором полилась вода. И мне снова почудился приторно сладкий запах, маскирующий горечь трав.

Противно.

Спустив уже почти набранную ванную, я подошел к умывальнику. Принюхался, пытаясь уловить опостылевшую вонь, но ее не было. Тогда набрал полную пригоршню воды и плеснул себе в лицо. Она была теплой, а разгоряченная кожа мечтала о прохладе.

Я бы убил за настоящий дождь. За ливень, который бы смыл это липкое серое марево, подступающее со всех сторон.

Тяжело упираясь обеими руками на тумбу, я уставился на свое отражение в зеркале.

На щеках щетина, лицо с зеленым отливом, обескровленные губы. Я выглядел, как потрепанный, измученный бродяга. И только взгляд, бешеный, полный серебра и грозовых туч, полыхал ярким пламенем.

Я сам себя не узнавал, давился чужеродными эмоциями, пытался сопротивляться, но это было сильнее меня. И в какой-то момент, ноги подкосились. Неуклюже, цепляясь за мебель, я повалился на пол.

Глава 13.4

Почему так жестко?

Сквозь неплотно смежённые веки проникал тусклый свет, где-то размеренно капала вода, заполняя пространство дребезжащим эхо.

Я попытался разлепить глаза, но в голове стоял такой дикий треск, что снова пришлось жмуриться и замереть. Вторая попытка оказалась более успешной, и я даже смог приподняться на локтях.

Купальня, пол.

В памяти размытым болотом лениво всколыхнулись воспоминания о последних осознанных минутах вчерашнего дня. Кажется, мне ни с того, ни с сего поплохело, и я свалился в обморок, как какая-нибудь трепетная барышня.

Видел бы меня отец и старшие братья — засмеяли бы, но сейчас мне было совсем не до смеха.

— Что б тебя, — с кряхтением, тяжело опираясь на тумбу, я поднялся на ноги и похромал в комнату.

…А там творился форменный бедлам.

— Это еще что такое?

Вчерашний ветер за ночь превратился в ураган и сорвал щеколды с окон. Створки оказались распахнутыми, одна штора была наполовину оборвана, вторая небрежным комком валялась на полу. Непонятно откуда взявшиеся сухие рябиновые листья устилали подоконник, кровать и даже полки у противоположной стены.

Это в какой же отключке я был, раз не проснулся от грохота и диких завываний? Почему меня никто не разбудил? Где эта Роззи, которая вечно путается под ногами и лезет, куда ее не просят?

Ах да, я же вчера был не в себе и распугал всех своим рычанием…

Внутри набирала обороты ледяная тревога. Если на остров ночью обрушился шторм такой силы, то что происходит снаружи?

Не помня себя от волнения, я метнулся к распахнутому окну.

На улице последствия вчерашнего урагана оказались еще заметнее. С маленького сарая сорвало крышу, с корнем вырвало и разбило об стену один из заборов, перевернуло вверх ногами огород, на которым столько корпела старая Роззи. Местами были разбиты окна, кругом сверкали острые осколки, и пестрели куски растрескавшейся черепицы.

Что с каменным парком? Его не было видно из моего окна и от этого еще сильнее защемило между ребер. Преисполненный самых дурных предчувствия, я ринулся туда.

Первым в глаза бросился первородной дракон, заваленный на бок. Его голова раскололась на две части, и давно угасшая жемчужина безжизненным обломком выкатилась на середину тропы. Плохой знак.

Я шел дальше, с каждым мигом все сильнее испытывая нехватку воздуха. То тут, то там, навевая жути, виднелись заваленные, потрескавшиеся статуи драконов. Каменный парк Рейнер-Бэй в одночасье стал похож на погост с покосившимися надгробными плитами.

К счастью, мой дракон все еще стоял. Ровно, не сдавшись под напором стихии, и все так же гордо сжимал в пасти молочно-белую пульсирующую жемчужину. Поддавшись порыву, я обнял его за массивную шею и прижавшись лбом к шершавой щеке, прошептал:

— Живой.

Провел ладонью по угловатой морде и притронулся к жемчужине. Она была холодная, как раньше, до того, как на острове появилась Мина.

Холод был неприятным, чужеродным. И глядя на рассыпавшийся, едва уловимый контур ладоней, я с ужасающей ясностью осознал, что нет ничего хорошего в том, что жемчужина возвращалась к своему первоначальному состоянию. Она погибала!

Зачем же ты уплыла? Почему я не удержал тебя? Не остановил?

Я