Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер
Почти.
— Петр Алексеевич! Почем нынче известняк? В мелкой крошке?
Он моргнул. Явно ожидал рыданий, обморока, проклятий в адрес мужа. Но вопроса о ценах на камень — точно не ждал.
— Известняк? — переспросил он осторожно, будто разговаривал с буйнопомешанной. — Если мне память не изменяет, ассигнационный отруб за два пуда. Но…
Отруб ассигнациями! За два пуда! Копейки!
Не удержавшись, я запрыгала, хлопая в ладоши.
— Ай да Ветров! Ай да сук… — Я опомнилась. — Любящий супруг! Знает, что жене подарить!
Громов отступил на шаг. Переглянулся с Нюркой. Та испуганно пожала плечами.
— Дарья Захаровна, — медленно начал он. — Может быть, все-таки послать за доктором? У вас… шок. Потрясение.
Я рассмеялась:
— Петр Алексеевич, я прекрасно себя чувствую и не вижу повода беспокоить доктора. Если кто мне и нужен — то только грузчик. Или любой крепкий мужик. Чтобы затащить это богатство в сарай.
Я обвела рукой улицу перед крыльцом — мешки с известью, бочки с уксусом, ведра с патокой. Через калитку, через двор, в сарай — таскать это вдвоем с Нюркой мы надорвемся.
Громов смотрел на меня долгих пять секунд. Видимо, искал следы безумия в моих глазах. Не нашел. Хмыкнул, покачал головой и полез в карман.
— Эй, ты.
Девчонка подскочила.
— Ее зовут Нюра, — сказала я.
Ревизор дернул щекой, выудил пятак и протянул девчонке. Кивнул в сторону — через пару домов дворник в кожаном фартуке поверх тулупа сгребал снег деревянной лопатой.
— Видишь рыжего с лопатой? Беги к нему. Скажи: барин зовет тяжести таскать.
Нюрка схватила монету и припустила так, что только пятки засверкали.
— Спасибо, Петр Алексеевич, — улыбнулась я.
— Сочтемся, — буркнул он, все еще косясь на бочки. — Но должен заметить, Дарья Захаровна: ваша реакция на оскорбления… нетривиальна.
— Так я и сама экземпляр редкий, — фыркнула я. — Другая такая на всю губернию вряд ли сыщется.
И в самом деле. Вряд ли здесь толпами бродят взрослые тетки в теле купеческих дочек.
Громов посмотрел на меня — коротко, остро. Что-то мелькнуло в его глазах, но тут же погасло, словно задернутое шторой.
— Хм, — только и сказал он и отвернулся к подходящему дворнику.
— Чего таскать, барин? — стянул шапку мужик.
— Вот барыня, ее слушай, — сказал Громов и шагнул в дом.
Не забыл хлопнуть дверью.
Дворник скинул последний мешок в сарай. Я дала ему змейку вдобавок к тому, что заплатил Громов. Нюрка пошла провожать его к воротам. Я задвинула щеколду на двери. Обернулась.
— Тетушка, чего ты стоишь на улице? Пойдем в дом, зима на дворе.
— Да как же, Даша… — пробормотала она, позволяя увлечь себя в сени. — Он нас грязью полил, а мы утерлись? Вместо того, чтобы его в этом уксусе утопить, все в дом притащили?
Я рассмеялась, развязывая платок.
— Куда делась твоя купеческая предприимчивость, тетушка! С паршивой овцы хоть шерсти клок!
— Какой шерсти?
— Ну как. Известь денег стоит, а нам даром досталась. Весна придет. Погреба побелим. Курятник. А что лишнее останется — продадим.
— А уксус? Пить его, что ли?
— Уксусом волосы ополаскивать хорошо, чтобы блестели и шелковые были. Барышни в столицах за это большие деньги платят. А осенью в маринады пустим, огурцы-помидоры…
— Окстись! — проворчала тетка, оттаивая. — Пятью бочонками можно весь город перемыть и перемариновать.
— Ну и отлично! Значит, будем самые блестящие и хрустящие. Поверь мне, тетушка, я найду, куда это богатство пристроить. У хорошей хозяйки ничего не пропадет.
Я обняла ее за плечи, повела к лестнице наверх. Нюрка, подхватив корзину, пошла за нами.
— И вообще, хватит ворчать. Я тебе гостинец принесла. Сайку, какие ты любишь. И пряник. Вяземский.
— Вяземский! — охнула она. — Это ж деньжищи какие! Надо было мне с тобой идти. Поди, все растратила!
— Не все.
Нюрка поставила корзину на лавку в кухне, и тетка тут же сунула в нее нос. Вытащила кудель. Ощупала со знанием дела.
— Добрая шерсть.
— Рукавицы свяжу, — кивнула я. — Только сперва Нюрка спрядет.
— Чой-то Нюрка, — буркнула она. — Я покамест не слепая, и руки нить держат.
— Вот и отлично, — улыбнулась я. — Вдвоем быстрее дело пойдет. Заодно и меня научите.
Тетка ошалело уставилась на меня.
— Чему учить-то? У тебя ж, Дашка, руки золотые, чего не отнять, того не отнять. Маменька как твоими вышивками восхищалась — а ты ведь совсем малявка была.
— Видимо, все же отнять, — вздохнула я. — Забыла все после горячки. Придется вам заново меня учить.
— Ох, горе луковое… — покачала головой Анисья. — Ладно, авось вспомнишь, а не вспомнишь — покажем.
Нюрка, повинуясь моему жесту, поставила на стол чайник. Я откинула полотенце с горки пирогов. После беготни по морозу и свары с кредиторами хотелось горячего чая и углеводов. Я положила на блюдце перед теткой сайку и пряник.
Анисья взяла булку, покрутила в руках. Понюхала сдобу. А потом решительно разломила ее и протянула большую часть Нюрке.
— На, ешь. Вы, молодые, вечно голодные, в вас как в прорву.
Девчонка расплылась в улыбке, вгрызаясь в сдобу.
— Спасибо, барыня Анисья Ильинична!
Я спрятала улыбку в чашке.
Мы замолчали. В кухне стало тихо. Только швыркала Нюрка, прихлебывая травяной чай из блюдца. Луша на подоконнике грызла кусочек пирога.
И тут в дверь застучали. Громко и нагло, как вчера вечером.
— Открывай! — донесся с улицы голос Ветрова.
— Я открою, — спокойно сказала я, вставая из-за стола. — Сидите здесь.
Я поправила шаль, разгладила складки на юбке и пошла к парадному входу.
Проскрипел засов. Дверная створка отворилась, впуская клубы морозного пара. На крыльце стоял Анатолий Ветров. Выглядел он безупречно: дорогая шуба нараспашку, бобровая шапка, скорбная складка между бровей. Весь его вид выражал глубокую печаль и готовность нести свой тяжкий крест. А рядом с ним, опираясь на трость, стоял Матвей Яковлевич Мудров. Тот самый, что сегодня ночью оставил мне рецепт на вино с камфарой.
— Добрый день, — приветливо произнесла я и отступила, приглашая войти.
Ветров моргнул. Кажется, он ожидал другой реакции.
— Дашенька… — начал он дрожащим от наигранного волнения голосом, шагнув через порог. — Душа моя,
