Убийство Вампира Завоевателя - Карисса Бродбент

— Я полагала, что они в Доме Крови. В Обитраэсе.

Атриус покачал головой.

— Нет.

Я знала, что он не ответит. Но мне все равно пришлось спросить.

— Почему?

Его нити слегка дрожали, словно под неприятным холодным ветерком.

— Моим людям, — сказал он, — не рады дома.

Моим людям.

Все это время я думала, что он имел в виду Дом Крови. Нет. Он имел в виду своих людей — тех, кто следовал за ним весь этот путь.

Его глаза опустились на ковер, и огонь отразил в них золотые блики.

— Так что, — сказал он, — мне пришлось найти для них новый дом. Или найти способ позволить им вернуться к своим.

Стена его присутствия, обычно такая непроницаемая, внезапно исчезла, выпустив волну глубокой печали. Не дикой печали моего брата. Она была тихой и постоянной, словно что-то, что только что было принято в кости.

Я почувствовала в себе эхо боли — что-то, что, возможно, всегда было там, но я старалась не смотреть на это слишком пристально.

— Почему? — пробормотала я. — Почему ты не можешь вернуться домой?

Глаза Атриуса, наконец, вернулись к моим, стальные, блестящие в свете костра.

На мгновение меня потрясла их уязвимость.

И тут стена вернулась, спина выпрямилась, а лицо снова стало жестким. Он прочистил горло, как бы прогоняя остатки откровенности.

— Моя кузина, один из моих генералов, начнет новое наступление с острова, — сказал он. — Ее люди прибудут к нам на подмогу с моря, под прикрытием тумана.

Он пытался придать разговору деловой характер. Не получилось. Мы слишком многое открыли друг другу.

В один момент на меня обрушились все реалии моей роли. За один день три версии меня, которые не должны были сосуществовать — Силина-провидица, Силина-Арахессен и Виви-потерянная девочка, — столкнулись самым запутанным образом. Кусочки себя не сочетались друг с другом. Они были уродливыми противоречиями.

С комком в горле я поднялась и пересекла комнату, с каждым шагом приближаясь к Атриусу, по позвоночнику пробегала дрожь.

Что ты делаешь, Силина?

Он ничего не ответил. Но его глаза не отрывались от меня, как глаза хищника, выслеживающего свою жертву. И все же в нем дрожал не совсем хищный голод.

Я опустилась на подлокотник его кресла, мои ноги соприкоснулись с его ногами, практически в объятиях.

Он не двигался, но я почувствовала, как участилось его сердцебиение.

Я прижала ладонь к его груди. Его кожа была теплой, почти горячей, словно он боролся с лихорадкой. Под его плотью я чувствовала проклятие, разъедающее его нити, — зияющий, голодный рот некроза.

— Тебе сегодня больно, — мягко сказала я.

— Все в порядке.

— Ты не позвал меня.

— Ты была занята.

— Я удивлена, что это имеет для тебя значение.

Его голова слегка наклонилась — так слегка, как будто это было не намеренно, — словно сопротивляясь желанию зарыться в мои волосы.

Он не отвечал так долго, что я подумала, может, и не ответит. И, возможно, я была благодарна ему за это, так как, сколько бы я ни твердила себе, что сближаюсь с ним, потому что это моя задача, я знала, что бы он ни сказал, это будет слишком глубоко.

Я была права.

— Это важно, — пробормотал он.

Два слова, которые могли бы ничего не значить, но не должны были.

Но мне показалось, что они означают все.

— Твой брат будет здесь в безопасности, — продолжил он, — столько, сколько ему нужно.

Моя грудь сжалась. Я была благодарна за волосы, закрывающие мое лицо. Но тут нежные пальцы откинули их назад, аккуратно заложив за ухо, и от прикосновения его ногтей к моей щеке у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — задохнулась я.

Я не действовала.

Другие сказали бы мне, что Наро умрет от своей зависимости или абстиненции. Другие посадили бы его в тюрьму или казнили как военного преступника. Я не могла винить никого ни в том, ни в другом — уж точно не Атриуса, монстра, проклятого вампира, завоевателя.

И все же. Вот он, этот дар. Сострадание.

— Почему? — спросила я. — Почему ты помогаешь ему?

Ноющий пульс, как пульсация старой раны.

— Потому что мы так быстро теряем прошлое. Мы должны держаться за тех, кто сделал нас такими, какие мы есть. И потому что, если бы тот, кого я считаю своим братом, был жив, я бы хотел, чтобы кто-то сделал то же самое для него.

Брат.

Я подумала о теле на снегу у ног разъяренной богини, о волне горя и о пустоте, которую уже никогда не заполнить.

Многие вещи, связанные с Атриусом, имели почти полный смысл. Почти. Как будто мне не хватало какого-то важного кусочка головоломки.

Я прошептала, прежде чем смогла остановить себя:

— Почему ты хочешь завоевать Глаэю?

Пауза. Затем:

— Потому что я злой, жаждущий власти монстр.

Он сказал это так резко, как будто это был реальный ответ. Еще недавно я считала это правдой и сказала бы ему то же самое.

Но теперь…

Атриус мог быть чудовищем, возможно. Но он не был Тарканом. Он не был Аавесом. И уж точно не Королем Пифора.

Теперь настала моя очередь разоблачить его, заставить увидеть то, что он предпочел бы скрыть. Я коснулась его подбородка и наклонила его к себе. Когда его глаза переместились на меня, они так и остались там, словно он мог видеть прямо сквозь мою повязку, к разбитым глазам под ней.

Я прошептала:

— Я не верю тебе. Я хочу знать правду.

Именно за этим меня сюда и отправили. За правдой.

Я говорила себе все это, находясь далеко на задворках сознания, как будто какая-то часть меня не желала узнать его правду по более сложным причинам.

Он вздрогнул, на его лице дрогнул слабый мускул.

— Я не могу тебе этого дать.

— Потому что твоему народу нужен новый дом.

Болезненный намек на улыбку.

— Если бы все было так просто.

Моя ладонь все еще была прижата к его груди, к свободной хлопковой ткани его рубашки. Медленно я провела рукой вверх, внутрь его рубашки, нащупывая голую кожу.

Он напрягся, но не остановил меня. Он также не двигался. Едва дышал.

Глубоко внутри него горело и болело проклятие.

— Прошлое пожирает тебя.

Он почти рассмеялся.

— Как смело с твоей стороны говорить со мной в таком тоне. — Грубые, покрытые шрамами кончики пальцев коснулись моего лица, и контраст между его кожей и прикосновением был настолько разительным, что у меня заколотилось сердце. Его взгляд опустился и задержался на моем рте.

— Неужели ты думаешь, что я не вижу, — сказал он низким голосом, —