Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
— Боже мой, Анна… — выдохнул он, когда я начала расстегивать пуговицы его жилета. Его руки инстинктивно легли на мою талию, но он не пытался перехватить инициативу. Он был парализован моей дерзостью.
Для него, воспитанного в строгих традициях, женщина-аристократка должна была быть пассивной, принимающей, скромной. Но я не была женщиной восемнадцатого века. И сейчас мне отчаянно требовалось выплеснуть всю свою фрустрацию, всю свою злость на эту золотую клетку.
Я освободила его от тяжелой одежды. Джеймс тяжело дышал, его глаза расширились от шока и нарастающего, безумного желания. Я не стала ждать помощи — я сама избавилась от своего платья с пугающей скоростью, оставшись лишь в тонкой сорочке.
Затем я толкнула его спиной на подушки и властно оседлала его бедра.
Англичанин издал глухой, почти звериный стон, когда я начала двигаться. Я диктовала ритм — жесткий, требовательный, безжалостный. Я впивалась ногтями в его плечи, я целовала его так, словно хотела выпить до дна. Это не было актом любви, это было актом подчинения. Я стирала его мысли, заставляя его тело полностью принадлежать мне.
Джеймс сдался. Его британская сдержанность разлетелась вдребезги. Он обхватил мои бедра своими сильными руками, помогая мне, подстраиваясь под мой дикий темп. Он шептал какие-то бессвязные слова на английском, задыхаясь от восторга и потрясения. Эта русская вакханалия, эта огненная буря, которую я обрушила на него в его собственной чопорной спальне, свела его с ума.
Когда напряжение достигло пика, я запрокинула голову, выгибаясь дугой, и Джеймс с криком содрогнулся подо мной, вжимая меня в свое тело с такой силой, словно боялся, что я исчезну, как морок.
Долгое время в комнате слышалось лишь наше хриплое, прерывистое дыхание.
Я лежала на его груди. Сердце лорда Мальмсбери колотилось как безумное. Он медленно провел рукой по моим растрепанным волосам, его пальцы слегка дрожали.
— Вы — ведьма, Анна, — прошептал он по-французски, и в его голосе звучало абсолютное, религиозное благоговение. — Вы сожгли меня дотла. Если бы Екатерина отправляла вас на переговоры, Европа давно бы пала к ее ногам.
Я прикрыла глаза, слушая ровный стук его сердца.
«Ты даже не представляешь, насколько ты прав, Джеймс», — подумала я.
Я приподнялась на локте, глядя на его умиротворенное, расслабленное лицо. Броня посланника была пробита. Теперь он был готов отдать мне любую тайну. Мне оставалось лишь правильно задать вопрос.
— А вы сдались без боя, милорд, — мягко, с кошачьей грацией мурлыкнула я, вычерчивая ногтем невидимые узоры на его груди. — Интересно, так же легко вы сдаете позиции и в своих секретных депешах королю Георгу о нашем флоте?
Джеймс рассмеялся — сытым, счастливым смехом покоренного мужчины — и, притянув меня к себе для поцелуя, начал говорить. И каждое его слово я бережно складывала в уме, чтобы вечером передать их Светлейшему князю Потёмкину. Я выиграла эту битву. Но вкус этой победы на губах отдавал лишь горьким пеплом.
глава тридцать девятая
Глава 39. Король-слесарь и прусские секреты
Мы лежали на широкой кровати, укрывшись лишь наполовину смятой шелковой простыней. Темные бордовые портьеры надежно отсекали нас от суеты петербургского дня. В комнате пахло раскаленным воском, сандалом и терпким, тяжелым ароматом недавней страсти.
Джеймс, полностью расслабленный, лежал на спине, обнимая меня за плечи. Я уютно устроилась на его груди, вычерчивая ногтем невидимые вензеля на его коже. Моя голова покоилась рядом с его бьющимся сердцем, а разум холодно и расчетливо фиксировал каждое слово, слетающее с его губ. После пережитого шторма лорд Мальмсбери был абсолютно беззащитен.
— Знаете, Анна, — лениво, с легкой хрипотцой произнес он, перебирая пальцами мои разметавшиеся волосы. — Ваша Россия полна иллюзий. Когда я только ехал сюда, мне казалось, что я понимаю расстановку сил.
— И в чем же вы ошиблись, мой милый Джеймс? — промурлыкала я, чуть приподняв голову и заглядывая в его серые глаза.
— В людях, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе прозвучала искренняя профессиональная досада. — Взять, к примеру, графа Панина. Канцлер, глава Иностранной коллегии. Изначально он показался мне человеком просвещенным, истинным сторонником Англии. Я рассчитывал опереться на его влияние при дворе, чтобы продвинуть идею нашего союза. Но теперь… теперь я уверен, что жестоко ошибся.
Я замерла, боясь спугнуть этот невероятный приступ откровенности. Потёмкин отдал бы многое за эту информацию. Панин — дядя моего Александра, и знать о его истинных политических симпатиях было жизненно необходимо.
— И на чьей же стороне старый граф, если не на вашей? — невинно поинтересовалась я, словно мы обсуждали театральную премьеру.
— Он на стороне Пруссии, — с горечью констатировал англичанин. — Он спит и видит, как бы укрепить свой пресловутый «Северный аккорд» с королем Фридрихом, оставив Лондон в стороне. Старый лис так искусно водил меня за нос, раздавая туманные обещания, что я едва не попался в эту ловушку. Если бы не пара перехваченных депеш… Впрочем, не будем о скучном.
Он нежно поцеловал меня в макушку, давая понять, что лимит государственных тайн на сегодня исчерпан. Но мне этого было более чем достаточно. Панин — пруссофил. Эта деталь пазла идеально ложилась в общую картину.
Чтобы отвести подозрения и поддержать иллюзию беззаботной любовной болтовни, я сменила тему, переведя ее на дворцовые сплетни.
— Вы правы, политика утомляет, — я игриво прикусила его плечо. — У нас здесь и без того хватает баталий. Взять хотя бы мои партии в шахматы с Государыней. Это же настоящая экзекуция! Я сижу перед ней, передвигаю фигуры, а она в это время вершит человеческие судьбы, словно это пешки на доске.
Джеймс усмехнулся, поглаживая мою обнаженную спину.
— И что же, Ее Величество часто ставит вам мат?
— Постоянно! — я театрально возмутилась, откидываясь на подушки. — Недавно она едва не сломала мне жизнь одной такой партией. Представьте себе: меня пытались выдать замуж за старого князя Голицына. Семен Петрович — настоящий монстр, известный своими жестокими забавами в подмосковных имениях. Я была в ужасе! Но, по невероятной иронии судьбы, в его сети угодила моя подруга, Амалия.
— Бедная девушка, — сочувственно произнес Джеймс, типичный английский джентльмен.
— О, не стоит ее жалеть! — я
