Проделки Новогоднего духа - Ольга Токарева
— Какое удачное стечение обстоятельств, что я увидела сей шедевр и испортила его, — произнесла я, подбирая слова, чтобы деликатно намекнуть графине, что её увлечение живописью может обернуться скандалом и породить кривотолки в высшем обществе. — Не расскажешь ли, что ты изображала на этом полотне? — решила начать издалека.
— Картина называется «Цветок сладострастия», — с гордостью произнесла Анрия, вздёрнув аккуратный носик и поджав пухлые губки.
— Да-а-а, — протянула я, разглядывая полотно. «Натурщика здесь явно не наблюдается», — пронеслось в голове. И тут же другая мысль, словно молния, пронзила сознание: «Если уж служанки осмелились подсказать такой сюжет госпоже, значит, они воочию лицезрели этот самый… орган сладострастия. Интересно, размеры совпадают с оригиналом или девицы приукрасили?». Я бросила на них новый, испытующий взгляд и невольно хмыкнула, заметив, как яркий румянец вспыхнул на их щеках. — Ах вы, маленькие бестии! — зашипела я. — Вы хоть понимаете, какой тенью могли покрыть свою госпожу? — уже со строгой интонацией поинтересовалась у них. Сначала нужно вселить в них страх, а уж потом вытягивать правду, как нить из клубка.
— Мы бы никогда… — залепетали они, словно пойманные воришки, оправдываясь. — Мы бы закрасили… — Голоса их дрожали, как осенние листья на ветру, а виноватые взгляды, словно прибитые гвоздями, устремлялись в пол, моля о прощении.
— Что значит, закрасили⁈ — возмутилась Анрия, и гнев её вырвался наружу, словно искра из кремня, заставив ногу яростно притопнуть.
— Простите, Ваше Сиятельство, — прозвучал покаянный хор, и следом за ним, словно эхо, раздался жалобный шмыг носом, перешедший в отчаянный рев. — Госпожа Ольга, — промолвила Агата, запинаясь, — мы хотели, чтобы графиня Анрия не испугалась, когда в первую брачную ночь узрит… — Служанка умолкла, бросив украдкой взгляд на предмет, достойный кисти гения, словно боялась одним словом осквернить его величие. Внезапно меня осенило: я опрометчиво вынесла приговор, подставив под удар двух дурочек, томимых скукой не меньше меня. Вот и вздумалось им подшутить, заодно развлечься… А вот насчет этого «заодно» стоило бы разузнать подробнее, вытянуть из них правду. Уж больно натуралистично у графини было изображено мужское достоинство, прямо до неприличия правдоподобно.
— Анрия, не сердись, — попыталась я ее успокоить. — Если бы ты преподнесла принцу свое творение, все гости на свадьбе гадали бы: с кого это графиня Летаниская писала столь… пикантную деталь мужской анатомии? И если дамы смотрели бы на картину с томным предвкушением, то мужчины — с завистью или раздражением. Всё зависело бы от их собственных достоинств, сокрытых под одеждой.
— Ничего не могу понять из вашего разговора, — вспыхнула, словно спичка, графиня, — у меня такое гнетущее чувство, будто вы у меня за спиной плетете заговор о чём-то глубоко постыдном.
— О-оу, — протянула я с лукавой улыбкой, — зришь прямо в корень. Но, видишь ли, Арния, чтобы ты постигла суть нашего диалога с Агатой, мне придётся раскрыть перед тобой тайну, запечатленную на этом холсте. А я переживаю, как эта исповедь отразится в зеркале твоей утонченной натуры.
— Вы мне все совсем голову замутили. Я хочу, чтобы мне, наконец, объяснили! Хотя нет! Я требую объяснения! Это всё-таки это моё творение, — в голосе графини клокотало возмущение, готовое вот-вот вырваться наружу.
— Прекрасно, — отозвалась я ровным голосом, выхватила у графини кисть и, перевернув её, принялась древком старательно водить по холсту. С терпением школьного учителя я принялась растолковывать ей анатомию мужского тела, затем описала строение женского и в двух словах обрисовала суть полового акта, заключив: — Именно после этого физиологического процесса женщина может забеременеть, и через девять месяцев на свет появляются дети. — Я задумчиво умолкла, наблюдая, как краска схлынула с прекрасного, но в этот момент совершенно ошарашенного личика Анрии. Не менее испуганные Агата и Паула замерли рядом.
— Но как… как же он там помещается? — пролепетала графиня и, закатив глаза, рухнула без чувств на пол, хорошо проворная Паула успела ее подхватить.
Втроем, с трудом и кряхтением, мы перенесли обмякшее тело на кушетку у стены. Легкие шлепки по бледным щекам вскоре вернули графиню в сознание. Встретившись со мной взглядом, она поджала дрожащую нижнюю губу, всхлипнула и заголосила: — Он разорвет меня! Не хочу замуж… Ольга, прошу, спаси! — вцепилась она мертвой хваткой в мои руки, и откуда, только взялась в ней такая сила?
— Анрия, не дури. Мир так устроен, пойми. Не только в людях, но и в каждой травинке, в каждом зверьке заложено стремление к продолжению рода. Без этого жизнь на земле давно бы зачахла, оставив лишь безмолвные скелеты деревьев, да и те, наверное, давно бы истлели. Всё живое стремится породить себе подобных, таков закон. Ты сама подумай, ради чего тебе жить? Чтобы день за днем выписывать масляными красками закаты и рассветы? Жизнь промелькнет, как сон, оглянуться не успеешь. Состаришься, и некому будет подать тебе стакан воды в дрожащие руки. — Так ведь слуги есть, — парировала она, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
— Слуги… Слуги — лишь тени на стенах, — отмахнулась я. — Когда старость подкрадывается незаметно, а одиночество становится твоим единственным спутником, некому за тебя вступиться. Сейчас, когда ты полна сил и огня, они держатся в тени, боясь твоего гнева. Но стоит им почувствовать запах слабости, как звериное нутро вырвется наружу.
Заметив искры возмущения в глазах служанок, я поспешила смягчить удар: — Не у всех, конечно… Но у многих. Да и что может сделать хрупкая женщина против грубой силы? Один удар — и жизнь окончена. Вот почему так важно найти себе мужа. Того, кто станет твоим щитом и мечом. А в старости тебя окружат заботливые руки, а глаза будут полны любви и нежности, — объясняла я ей прописные истины жизни, посмотрев на служанок, поинтересовалась: — Ну, а вы не вкусили ещё цветка сладострастия?
— Нет, — прозвучало в унисон, и взгляды вновь упали в пол, пряча стыд. — Пётр, конюх… Штаны спустил, — Паула запнулась, взгляд её блуждал по
