Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
— Это плохо?
— Для тебя — хуже.
Он опустил голову.
— Я правда думал, что помогаю.
— Знаю.
— Хотел, чтобы у тебя кто-то был. Домовые долго живут, а всё равно не навсегда возле одного дома. Думал, останешься одна, будешь всё сама, всё на себе. А ты такая... с характером. Хорошие люди тебя боятся, плохих ты сама гонишь, вот я и подумал...
— Ты подумал за меня, — тихо сказала Марья.
Тихон замолчал.
Она повернулась к нему. Злость была всё ещё жива, но теперь в ней не было желания ударить первым словом. Только усталость и боль.
— Одиночество не лечится тем, что человека отдают кому-то без спроса. Забота должна стоять рядом, а не толкать в спину.
Тихон теребил край жилета.
— Значит, если хочу помочь, надо спрашивать?
— Для начала — да. Потом ещё слушать ответ.
— А если ответ неправильный?
Марья посмотрела на него.
— Тихон.
— Всё, понял. Ответ хозяйский, домовой молчит и метёт пол.
— Уже лучше.
Он осторожно поднял глаза.
— А мысленно Велеслава не любить можно? В профилактических целях.
Марья впервые за вечер почти улыбнулась.
— Мысленно можно. Но без ниток, сапог, свах и судьбы в мешке.
— Это сложно, но я попробую.
— Вот теперь помогаешь.
Она собрала обереги и вышла во двор. Велеслав стоял у крыльца и не входил. Просто ждал. Не как хозяин бора, который привык, что перед ним расступается лес. А как мужчина у чужого порога.
Марья заметила.
— Порог не кусается. Обычно это моя работа.
— Это твой дом, — сказал он. — Я войду, если разрешишь.
Она посмотрела на него дольше, чем собиралась. Нить между ними была почти прозрачной. Её можно было снять совсем скоро. И именно поэтому пауза вдруг стала слишком заметной.
— Входи, — сказала Марья. — Только не стой посреди избы с лицом древнего приговора. Тихон и так переживает.
— Я не переживаю, — возмутился домовой изнутри. — Я внутренне гибну.
Велеслав вошёл, чуть пригнувшись под низкой притолокой. Марья взяла со стола последний моток красной нити, и они оказались рядом в её доме. Не в избушке испытания, не у Яги, не на тропе обряда. В её доме. От этого стало странно тише.
— Агафья думает, что я не спас Оленку, — сказал Велеслав.
— А ты думаешь, что не спас.
— Я не смог.
— Это не всегда одно и то же.
Он молчал.
Марья завязала узел на обереге, не глядя на него.
— Вина не всегда означает, что можно было иначе. Иногда вина — это боль, которая не нашла куда деться. А если её долго кормить, она начинает есть всех вокруг.
Велеслав посмотрел на неё так, будто эти слова были не утешением, а чем-то более трудным — разрешением не превращать собственную боль в закон для всех.
— Ты боишься идти к дубу? — спросил он.
Марья фыркнула.
— Да. Но если кому-нибудь скажешь, я стану отрицать с такой силой, что даже дом испытания поверит.
— Я никому не скажу.
— И правильно. У тебя всё равно лицо не умеет хранить такие новости. Сразу станет ещё мрачнее.
Он опустил взгляд на нить.
— Скоро снимем, — сказала Марья.
— Да.
Слово было простым. Коротким. Именно таким, каким надо отвечать на очевидное. Но пауза после него получилась слишком длинной.
Тихон из-за печи осторожно кашлянул.
— Я всё ещё мысленно его не люблю.
— Мысленно и молча, — сказала Марья.
— Молчу.
Во дворе Клава уже успела собрать странный отряд. Она называла это «отрядом против свадьбы, но с эстетикой», хотя Марья сразу запретила слово «свадьба» в любом виде. Рядом стояли Фрол, пришедший проверить, не лезет ли Корневище к воде, Меланья с видом обиженного вдохновения, несколько мужиков с вилами, Ульяна с мешком соли и Параска, которая заявила, что если беда пришла в деревню, то уйдёт она только после её комментария.
— Правила, — сказала Марья, выходя на крыльцо. — Никто не геройствует. Клава ничего не украшает. Меланья не поёт. Параска не сватает. Тихон не решает судьбы. Фрол не топит свидетелей.
Все одновременно обиделись, каждый на своё.
— Значит, правила точные, — подвела итог Марья.
Клава подняла руку.
— А если украшение тактическое?
— Особенно нет.
Из леса донёсся низкий гул. Не гром, не ветер, не звериный рёв. Земля под ногами едва заметно дрогнула, и у края деревни на миг поднялись тени корней, тонкие, длинные, будто пальцы искали дорогу.
Велеслав повернулся к бору.
— Агафья начала.
На поляне старого дуба Агафья стояла одна.
Дуб возвышался над ней огромный, древний, с корой, иссечённой временем, и дуплом, похожим на закрытый рот. Его корни уходили глубоко под землю, выпирали наружу, обнимали камни первого союза и теперь медленно шевелились, просыпаясь от слов, которые женщина шептала в темноту.
Агафья разложила всё, что принесла: детскую рубашку, крошки каравая, волос Марьи, кусочек нити, рябиновую ветку и старую свечу. Руки у неё дрожали, но движения были точными. Слишком долго она готовилась к этому, слишком много лет ждала момента, когда боль наконец получит смысл.
— Я знаю, что делаю, — прошептала она.
Из-под корней ответил голос. Тонкий, детский, родной.
— Мама.
Агафья закрыла глаза. По лицу потекли слёзы.
— Оленка.
— Мама, я здесь. Мне холодно.
— Потерпи, моя хорошая. Я уже близко.
Корни поднялись выше. Они складывались вокруг старого дуба в круг, похожий на свадебный, но в нём не было ни смеха, ни лент, ни человеческой суеты. Только земля, древняя сила и обман, который пах надеждой.
Агафья положила детскую рубашку на камень и зажгла свечу.
— Пусть та, кого забрал лес, вернётся через ту, кого лес выбрал.
Дуб ответил низким треском.
Марья и Велеслав шли к старому дубу впереди странного отряда. Лес больше не играл. Ни одной сороки, ни одного свадебного лепестка, ни одного нелепого цветочка в форме сердечка. Только тишина, корни под ногами и ощущение, что каждый шаг слышит что-то огромное.
— Знаешь, — тихо сказала Марья, — я почти скучаю по тому моменту, когда лес просто пытался меня женить.
Клава шла позади и прижимала к груди бесполезную гирлянду.
— Я тоже. Тогда хотя бы было понятно, куда вешать ленты.
— Если ты сейчас что-нибудь повесишь, я оставлю тебя на дубе до
