Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
— Агафья решила, что ты не спас её дочь, потому что закон для тебя оказался важнее ребёнка, — сказала Марья.
— Да, — ответил он.
— А ты?
— Я решил, что если открою границу ради одного, потеряю многих.
— И с тех пор живёшь так, будто это можно пережить, если говорить достаточно спокойно?
Велеслав посмотрел на неё. В его глазах не было привычного холода. Только усталость, глубокая и тёмная, как вода у корней.
— Нет. Нельзя.
Яга грубо кашлянула, будто не любила, когда правда слишком долго висела без дела.
— Корневище не возвращает людей настоящими. Оно делает вид. Даст голос, улыбку, привычный жест, а внутри будет не ребёнок, а дверь. Если Агафья откроет её, получит не Оленку. Получит то, что будет говорить «мама», пока корни пойдут по деревне.
Марья посмотрела в сторону Заречья. Где-то там люди, которые ещё вчера обсуждали свадьбу, теперь прятали детей по домам и боялись хлеба.
— Значит, её надо остановить до того, как она поверит окончательно.
— Она уже верит, — сказала Яга. — Теперь надо сделать хуже: заставить её услышать.
Нить на запястье вспыхнула.
Она уже была почти прозрачной после корневого сна, но теперь бело-зелёный свет прошёл по ней резко, как молния по тонкой ветке. Свет вытянулся от руки Марьи к Велеславу, потом дальше — в глубину леса.
Клава подпрыгнула.
— Ой, она показывает дорогу! Может, это всё-таки свадебная тропа? Очень драматично: ночь, лес, старая трагедия...
— Клава, — сказала Марья.
— Молчу. Но записываю мысленно.
— И мысленно не надо.
Велеслав смотрел туда, куда тянулась нить.
— Старый дуб.
Марья поднялась.
— Тот самый?
— Место первого союза между человеком и хозяином бора. Там можно разорвать брачную связь без вреда для границы. И там же Агафья может завершить подменённый обряд, если успеет первой.
— Тогда идём.
Яга ударила посохом по корню. Корень под ним глухо отозвался.
— Не так быстро.
Марья повернулась к ней с тем выражением, от которого даже Фрол благоразумно ушёл чуть глубже в воду.
— Если сейчас скажешь, что надо сначала выпить чаю, я брошу в тебя караваем.
— Каравай занят. А тебе нужно не чай пить, а голову включить. Старый дуб слышит не слова, а намерения. Придёшь только со злостью — Корневище за неё ухватится. Придёт Велеслав только с долгом — ухватится за долг. Вы оба теперь удобные ручки у одной двери.
Марья выдохнула.
— Прекрасно. Даже финальное дерево требует внутренней работы.
— Деревья вообще любят, когда люди наконец думают, прежде чем рубить.
Клава робко подняла руку.
— А минимальный свадебный набор на случай провала взять можно?
— Нет, — сказали все разом.
Кикимора вздохнула и спрятала ленты за спину. Одну, самую маленькую, она всё равно засунула в волосы. Марья видела, но решила, что сейчас её силы нужны для более крупных бедствий.
Возвращение в Заречье было коротким, но тяжёлым. Лес больше не шутил. Никаких лепестков, никаких сердечек, никаких сорок с дурными новостями. Только тёмные стволы, влажная земля и тонкая нить, ведущая вперёд. Когда они вышли к деревне, Марья впервые заметила: Заречье затихло.
После живого каравая люди перестали смеяться. Баба Параска стояла у Марьиной калитки с таким лицом, будто ей очень хотелось командовать, но беда оказалась слишком большой даже для её уверенности. Ульяна держала в руках мешочек соли и крестилась каждый раз, когда ткань, наброшенная на каравай в соседнем дворе, шевелилась.
— Ну? — спросила Параска. — Готовиться к чему?
Марья посмотрела на неё и вдруг поняла: сейчас её слушают. Не как дерзкую девку, которая отбивается от сватовства. Не как травницу, которую зовут, когда жар или сглаз. А как человека, который знает, что происходит, и может сказать, что делать.
— К беде, — ответила она. — Но без паники. Паника у нас уже была, называлась «свадьба».
Клава тихо всхлипнула:
— Я старалась красиво.
— Поэтому теперь не стараешься вообще.
Марья быстро распределила задачи. Детей — по домам. К караваю никого не подпускать. Старое железо и корни от печи убрать. Соль, рябину и чистую воду собрать у Марьиной избы. К старому дубу без неё никто не идёт. Если появится Агафья — не слушать, не спорить, не жалеть вслух, а звать её.
Параска вскинулась:
— А если она скажет, что это судьба?
— Тогда судьбу посадите на лавку и держите до моего прихода.
— Втроём справимся, — мрачно сказала Параска. — Судьба худая?
— Судя по событиям, наглая.
Велеслав тем временем прошёл к краю деревни. Он поднял руку, и по земле между последними избами и лесом проступила тонкая зелёная линия. Не яркая, не пугающая — скорее невидимый порог, который корневым теням будет труднее перейти.
Деревенские смотрели на него иначе, чем утром. Не как на слух о женихе. Не как на красивую лесную странность. Теперь в их взглядах был страх и уважение.
— Хороший мужик, — шепнула кто-то из баб.
Марья тут же повернулась.
— Кто сейчас скажет это громче, пойдёт охранять каравай один.
Шёпот умер мгновенно.
Тихон появился из сеней Марьиной избы. Маленький, сгорбленный, в старом жилете, он выглядел так виновато, что даже Клава не рискнула предложить ему ленточку для настроения.
— Агафья исчезла, — сказал он. — Из дома её ушла. Взяла детскую рубашку, старую свечу и берестяную коробку. Там, говорят, у неё прядь Оленкина была.
Марья закрыла глаза на короткое мгновение.
— Значит, к дубу.
— Погоди, — пробормотал Тихон. — Я ещё кое-что нашёл.
Он протянул ей маленький свёрток. Внутри лежал кусочек бересты с корневым знаком и одним словом: дуб.
Марья взяла бересту и почувствовала, как знак на её ладони, оставшийся от ленты, неприятно потеплел.
— Теперь точно.
Она вошла в избу за оберегами. Тихон поплёлся следом и остановился у порога, будто боялся, что дом сам вытолкнет его обратно. Марья не стала сразу кричать. От этого домовой съёжился ещё сильнее.
— Ругайся уже, — попросил он. — Когда ты молчишь, у меня вся пыль под лавкой седеет.
Марья разложила на столе нити, соль, рябину, полынь и чистые тряпицы.
—
