Мой Неидеальный прынц - Наталья Тудаль

наказываю. Я просто делаю то, что должна. Чтобы выжить. А вы... делайте что хотите.

Я прошла в свою комнату и на этот раз щелкнула замком. Я слышала, как он с силой пнул дверь и ушел, что-то проклиная.

Я прислонилась к двери и наконец позволила себе выдохнуть. Дрожь пробежала по всему телу. Это было невыносимо тяжело — держать эту стену. Но это было мое единственное оружие. Моя защита.

На следующее утро нас вызвали на предварительное слушание в Совете. Это была первая официальная встреча, где мы должны были предстать перед всеми.

Я надела самое строгое платье, собранное в тугой пучок. Я выглядела как судья сама себе.

Итан был мрачен и сосредоточен. Он смотрел на меня, но я упорно смотрела вперед.

В огромном, мрачном зале заседаний, за длинным дубовым столом, сидели те, кто должен был решить нашу судьбу. Герцог Людвиг, брат Малахий, граф фон Бюлов, барон Рейнер и другие. Их лица были масками.

Брат Малахий начал с обвинений. Он говорил о колдовстве, о странных знаниях, о страхах крестьян. Я слушала, не двигаясь, глядя куда-то в пространство над его головой.

И когда настала моя очередь говорить, я начала. Голосом ровным, холодным, лишенным всяких эмоций. Я говорила о логистике, об архитектуре, о медицине. Я цитировала законы, я ссылалась на исторические прецеденты. Я была блестяща. И абсолютно мертва внутри.

Герцог Людвиг слушал, подперев рукой подбородок. Его взгляд скользил по мне, по Итану, снова ко мне. Он видел. Он видел эту ледяную стену между нами. И он понимал, что это — не игра.

В какой-то момент, когда я говорила о принципах ротации гарнизонов для предотвращения болезней, Итан не выдержал.

— Довольно! — его голос громыхнул под сводами. Все вздрогнули. — Вы судите не ее! Вы судите нас обоих! И все это... этот цирк... из-за грязной интриги! Меня опоили! Подбросили ко мне ту... ту женщину, чтобы разлучить нас и лишить ее защиты!

В зале повисла шокированная тишина. Он выложил на стол наше грязное белье. Публично.

Я закрыла глаза. Все было кончено. Теперь мы выглядели не как сплоченная семья, а как враги, раздираемые скандалом.

Герцог Людвиг медленно поднялся.

— Заседание прерывается, — произнес он ледяным тоном. — До выяснения всех обстоятельств. Льер Итан, льера Мэриэм, вы возвращаетесь в свои покои.

Нас повели обратно. Мы шли по коридору молча. Спина у меня была прямой, но внутри все было перевернуто вверх дном.

Он разрушил все. Своим взрывом. Своей попыткой защитить.

И самое ужасное было то, что теперь, в этой тишине, сквозь лед пробивалась страшная мысль: а что, если он и правда говорил правду? И своим молчанием я просто добивала его? Добивала нас обоих?

Но повернуть назад было уже нельзя. Слишком много было сказано. Или не сказано.

Глава 41

Вернувшись в покои, я прошла прямо в свою спальню, не глядя ни на кого. Дверь закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком. Стена дала трещину, и теперь мне отчаянно нужно было время, чтобы залатать ее, пока всё не рухнуло окончательно.

Снаружи доносились приглушенные голоса. Голос льеры Брошки — резкий, рубленый, полный ярости. И голос Итана — сначала взрывной, затем сдавленный, почти безнадежный. Я не разбирала слов. Мне было всё равно. Я стояла посреди комнаты, дрожа как в лихорадке, сжимая и разжимая кулаки.

Он всё разрушил. Своим импульсивным, глупым, мужским взрывом. Я выстраивала хрупкую, изощренную защиту — образ холодной, рациональной женщины, чей разум слишком ценен, чтобы его сжигать. А он взял и вывалил перед всеми нашу личную, грязную драму. Теперь Совет видел не потенциальный актив, а истеричную пару, раздираемую ревностью и скандалом. Мы снова стали диковинками. Но на этот раз — жалкими.

Я подошла к умывальнику, плеснула ледяной воды в лицо. Капли скатились по щекам, смешиваясь с соленым привкусом, прорвавшимся сквозь ледяную плотину. Это были не слезы. Просто физиологическая реакция на стресс. Я так себе сказала.

В дверь постучали. Не Итан. Стук был твердым, властным. Льера Брошка.

— Войди, — выдавила я.

Она вошла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, скрестив руки на груди. Ее взгляд был тяжелым и усталым.

— Ну, поздравляю, — произнесла она без предисловий. — Вы оба превзошли сами себя. Он — своим идиотским рыцарским порывом. Ты — своим упрямым, глухим высокомерием.

— Мое… что? — я не поняла.

— Высокомерие, — повторила она, отчеканивая каждое слово. — Ты так уверена в своей логике, в своих книжных знаниях, что отказываешься видеть очевидное! Ты так боишься снова оказаться дурой, что предпочитаешь поверить в измену мужа, а не в то, что тебя банально подставили! Это и есть высшая форма гордыни, девочка. Думать, что твоя боль и твои подозрения важнее фактов.

Ее слова ударили больнее, чем крик Итана. Потому что они были правдой. Горькой, неудобной, унизительной правдой.

— Он все испортил, — прошептала я, отводя взгляд.

— Он попытался защитить тебя! — вспылила она. — Криво, глупо, по-солдатски! Но он пытался! А ты… ты его за это наказала. Молчанием. Самая жестокая казнь для мужчины в его положении. Ты отняла у него возможность быть твоим рыцарем. Ты сама загнала его в угол, где оставался только взрыв.

Я села на кровать, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Я так ясно всё видела со своей стороны. Свою боль, свое предательство. А она показала мне всё с его стороны. Его беспомощность, его отчаяние.

— Что мне теперь делать? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая, детская потерянность, которую я так тщательно прятала.

Льера Брошка тяжело вздохнула, подошла и села рядом.

— Первое — перестать вести себя как обиженная девица на выданье. Второе — выйти туда и поговорить с ним. Выслушать. Не как судья, а как… союзник. Враг не дремлет, Мэриэм. Амалия не появилась здесь сама по себе. Кто-то ее прислал. Кто-то, кому выгодна наша ссора. Пока вы дуете друг на друга губы, они точат ножи.

Она встала.

— Решай. Лепить обратно вашу разбитую вазу или продолжать собирать осколки, чтобы потом порезаться самой. Я свое сказала.

Она вышла, оставив меня наедине с раздавленным самолюбием и пронзительной, жгучей правдой.

Прошло может быть, полчаса. Может, больше. Я сидела, глядя на свои руки. Учительские руки. Привыкшие исправлять ошибки других. А свои собственные?

Я поднялась. Ноги были ватными. Я подошла к двери, положила ладонь на холодное дерево. Сделала глубокий вдох.

Я вышла. Итан сидел в том же кресле, где сидел утром. Он не смотрел на меня.