Целители не лечат - Мия Ловиз

не было, потому что внутри что-то зашевелилось. Эгоистичное. Жадное. Хотелось повелевать судьбой, даже если это значит сгореть.

Бороться и отворачиваться становилось всё сложнее. Иногда я сам не понимаю, почему мчался к финишу — хотел победить. Зачем? Тогда не думал. Ревность, обида — всё то противное и чужое нахлынуло, когда Торн и Гримнир отняли места, дающие шанс приблизиться к… светлячку. Да, для меня она — лучик надежды. Единственная звезда на ночном небе. А вокруг — мрак моей души.

Нужно придушить в себе эту надежду и интерес к девушке!

Дверь комнаты распахнулась, и я лениво поднял взгляд на соседа. Он входил спиной и нёс на руках какую-то очередную девицу.

— Гримнир, я же говорил, чтобы ты не приводил сюда своих де… — слова застряли, когда он повернулся, и на его руках обнаружилась мило спящая Александра.

— Ну прости, Чёрный. Я хотел отнести её по нужному адресу, но старик опять на посту, да и проблем Снежинке не хотелось добавлять, — отозвался Илар, укладывая девушку на кровать.

Я промолчал, сжав челюсти до хруста. А потом неожиданно для себя выдал:

— Я не уйду!

Илар только ухмыльнулся — так, будто заранее ожидал этих слов.

— А я и не просил, Чёрный, — лениво отозвался он, но глаза… его золотые глаза слишком внимательно задержались на мне. Будто он пытался разглядеть нечто, что я тщательно прячу. Будто хотел добраться до самого нутра. Это мне не понравилось. Совсем.

— Помоги притащить ещё одну кровать, — неожиданно добавил он и уже отвернулся, словно разговор был окончен.

С кроватью я всё же помог — чтобы Золотой держал дистанцию и имел отдельное место для сна. А потом взял первую попавшуюся книгу с полки и краем глаза следил, как он тихо наводит порядок в комнате. Даже представлять не хочу, что тут произошло, но хорошо, что мои вещи остались целы. Вазу, конечно, жаль: ценная была вещица. Поделом Гримниру. Зачем приносить сюда такие предметы, тем более создавать ситуации, где кому-то захочется их разбить.

Как бы я себя ни отвлекал, всё равно чувствовал, как с каждой секундой тянет сжать кулаки. А когда взгляд вернулся к девушке, лежащей на постели соседа, вся злость соскользнула на задний план. Александра дышала тихо, размеренно, как спящая кошка. Я устроился на своей кровати, стараясь не смотреть… но не вышло. Глаза сами тянулись к её лицу, к свету под кожей. Я буквально видел, как этот свет бурлит, как тёплый поток живого огня течёт внутри неё.

Мне было неуютно. Чертовски неуютно. Проклятие всегда держало меня на грани — глухой болью, тяжёлой, тягучей как свинец. Но рядом с ней оно вдруг отступило. Ослабло. Будто кто-то убрал руку, которая давила на грудь всё это время. Я впервые за долгое время вдохнул свободно, отбросил книгу… и уснул без лекарств.

Это было неправильно. Непростительно. Опасно.

Но тело выбрало за меня.

* * *

Проснулся я от боли.

Острой, как если бы раскалённый прут вонзился в мою кожу. Она жгла, разрывала, впивалась в каждую жилу, в каждую клетку. Боль едва терпимая, мерзкая до того, что казалось — я сейчас взорвусь.

Я заскрежетал зубами, задыхаясь от злости. Эта злость была не просто эмоцией — зверем, готовым вырваться наружу. И в голове крутилась лишь одна мысль: невозможно обуздать.

Я рывком открыл глаза и вцепился в руку, слишком близко оказавшуюся возле меня. Метка взорвалась болью, прожигая насквозь, и я едва не зарычал.

— Никогда не прикасайся ко мне, если хочешь жить! — слова сорвались резкими, как удар ножа.

Глаза целительницы расширились от неожиданности. Это была именно она. А я сжал пальцы ещё сильнее, будто хотел отпечатать на её запястье эту истину, прежде чем наконец отпустил.

Свет под её кожей бушевал, а моя метка отвечала шипением. И от этого противостояния внутри всё разрывалось. Я сам не понял — кого в тот миг хотел уберечь больше: её от себя или себя от неё.

— Отпусти… — её просьба, тихая, словно пощёчина, вывела меня из ступора.

Я отпустил руку Александры слишком резко, словно обжёгся, и поднялся на ноги. Не сказал больше ни слова — иначе в голосе прозвучало бы то, чего нельзя выпускать наружу. Игнорировал всё: и слова Гримнира, и попытку девушки отшутиться, глядя на меня этими глазами… Она явно что-то увидела на моей коже, в отличие от других целителей, к которым я обращался. Но вместе с этим — капля жалости в её изумрудных глазах. Жалости! Это и заставило меня уйти.

Шаги сами уводили прочь. К башне. Только там оставалось хоть что-то моё: камень и пустота, высота и ветер. Место, где можно расправить крылья и хотя бы на время заглушить вой внутри.

Мне нужно было упорядочить мысли. Проклятие снова шипело под кожей, но теперь к нему примешивался её свет. Свет, который не должен был касаться меня.

Она придёт. По глазам я понял: вопросы у неё уже готовы. И если дать слабину, девушка будет копать глубже, пока не доберётся до самой сути.

Значит, надо подготовить ответ. Жёсткий. Тот, который отрежет её настойчивость раз и навсегда. Пусть знает: держаться подальше — единственное, что может сохранить ей жизнь.

* * *

Часа два спустя я услышал лёгкие шаги, и уже не нужно было гадать, кто посмел нарушить моё уединение. Она пришла — как и ожидал.

Александра не спросила разрешения, не оправдывалась, не пыталась объясниться. Просто подошла и присела рядом. Ветер развевал её волосы, и её дыхание казалось слишком громким в этой тишине.

Я чувствовал на себе её взгляд, хоть и не смотрел прямо. Сначала скользнул по плечам, по крыльям, по лицу — и потом остановился где-то там, впереди, на линии горизонта.

Я повернулся к ней. Уже готов был сказать те самые слова, заранее отточенные, острые как клинок. Те, что должны были поставить стену между нами.

Но она опередила.

— Знаешь… ты снишься мне, — произнесла она тихо, но так, что ветер не смог заглушить её голос.

И всё.

Я смотрел на неё и впервые за долгое время не знал, что сказать. Проклятие шевельнулось под кожей, предупреждая, рыча, что её свет опасен. А внутри меня всё равно что-то дрогнуло — слишком живое, чтобы это можно было игнорировать.

29 глава. Маска Золотого дракона. Илар Гримнир

Илар Гримнир

— Я даже спрашивать не буду, почему я оказалась здесь, раз проснулась одна, а не в твоих объятиях, — сказала Снежинка, едва