С. Алесько - Обуздать ветер

С Эрикой в тот день никуда не пошел, сослался на усталость, мол, деды замучили, и отправился к себе, собираться. Мои старые тряпки Рамонда давно выстирала и починила, так что с этим был порядок. Уйду-то я в айровой одежде, а в человечьих землях придется с ней расстаться — больно приметна. Денег нет ни монетки, и раздобыть их в Зеленях неоткуда. Малинку просить не хочу, да и неизвестно, когда еще с ней встречусь… Что ж, придется зарабатывать. В конце концов, за ночлег на сеновале и кусок хлеба можно воды наносить, дров наколоть или даже хлев вычистить. К прежним делишкам после пребывания в Зеленях возвращаться не хотелось. Три болота, скоро от пройдохи-Перца ничего не останется, я полностью превращусь в праведного Тимьяна, которому ох как несладко придется в человечьих землях…

М-да, похоже, везение закончилось. Я-то надеялся, что, попав в Зеленя, наверняка смогу вернуть память, и даже не подумал, как быть, коли ничего не выйдет. Старейшины не назначили срока, когда должно уйти, но задерживаться нет охоты. Во-первых, понимаю, что айры напуганы моими способностями и, при всей доброжелательности, относиться ко мне по-прежнему не смогут. В памяти то и дело всплывало перепуганное лицо Ивы: «Ветер… Не наш… Очень страшный…»

Во-вторых, как это ни глупо, в груди ныло при мысли о Малинке. Связь использовать по-прежнему не хотелось, зато крепло желание увидеть сладенькую не во сне, а наяву. В самом деле, сколько можно сидеть в Зеленях, особенно теперь, когда старейшины высказались вполне ясно? Мол, сам вспоминай и лучше подальше отсюда, чтоб твоим ветром нам деревья не поломало.

— Тимьян?..

Я вздрогнул от неожиданности, за шумом дождя и нелегкими мыслями не услышав приближающихся шагов. Темная фигура, с головой закутанная в плащ, скользнула под дерево. Спрашивать, кто это, нужды не было — я почувствовал Веронику.

— По дождю да темноте не сразу и найдешь, — проворчала она. — Да и годы уже не те — ночью за парнем бегать…

Хм, очень интересно… Получается, по молодости бабуля была не промах? А пожалуй что и так — в купальню-то знакомиться без стука заявилась. Свезло Клеверу, что без рогов.

— Бабушка, я не маленький, зачем меня искать? Посидел бы еще немного и сам пришел. В Зеленях двери на ночь не запирают.

— Я хотела поговорить с тобой… — вздохнула айрица, освобождаясь от плаща. — Одна, без Клевера, без Рамонды с Далией…

— О чем? — уныло вопросил я, ибо все эти разговоры надоели до скрежета зубовного.

— О твоем отце. Я знаю, что ты уходишь, вот и решила — имеешь право знать.

— Что знать? Тебе ведомо, почему Тёрн запечатал мою память?

— Нет. Я ничего не знаю ни о его жизни в человечьих землях, ни о твоей матери… — Вероника ненадолго замолчала, я не торопил. Три месяца назад, пожалуй, с радостью послушал, каким был мой отец, теперь и сам кое-что понял, а без лишних подробностей, пожалуй, обойдусь. — Ты не должен уходить, думая, что Тёрн был вздорным самовлюбленным упрямцем.

— Ну, как мне показалось, именно таким его помнят в Зеленях.

— А ты совсем не понишь его? — я не видел бабушкиного лица, но в голосе звучала надежда. Жаль, порадовать старушку нечем.

— Всплыли как-то несколько фраз, — не пересказывать же ей скабрезные шуточки и чисто мужские наставления. — Судя по ним, он был вполне нормальным мужиком и мне желал добра.

— Тёрн был моим первенцем, единственным сыном. Потом рождались только девочки. Я их тоже, конечно, люблю, но… — голос у Вероники был неуверенным, видно, слова давались с трудом. Наверное, она и не говорила ни с кем о Тёрне с тех пор, как тот ушел. Айры его не жаловали, а Клевер, небось, был в ярости и не стал бы слушать сетований жены. — Поверь, он был хорошим мальчиком, добрым… Красивым, умным… И одаренным, очень одаренным, в пятнадцать лет по силе сравнялся со своим отцом, это редкость. Клевер рано начал привлекать его к укреплению Изгороди. Прежде чужаков задерживали особые лианы, захлестывали мгновенно, душили, никто не мог выбраться… — бабушка примолкла, я живо представил скелеты, висящие в чаще пограничного леса. — Я сама, конечно, не видела, слыхала от мужа. А Тёрн создал из ежевики новое растение, наподобие сторожевой собаки, которое сначала предупреждает, царапает, и только если чужак упорствует, набрасывается на него.

— Угу, сталкивался, — при одном воспоминании к горлу подкатила тошнота. — Ты считаешь, колючки милосерднее?

— Конечно! Они дают возможность повернуть и остаться в живых.

— А если спасшийся расскажет другим о странном лесе, и те придут с огнем? С топорами и пилами?

— Тимьян, люди не видят в Изгороди ничего волшебного. Им она представляется непроходимым лесом. Уж скорей сеть лиан с мертвыми телами может показаться подозрительной, а не клубок колючих веток, из которого чем отчаянней пытаешься выбраться, тем больше запутываешься.

— Ну, ладно. Тёрн был хорошим, а потом?..

— Понимаешь, природа позели накладывает отпечаток на душу творящего. Мужчины считают это бабьими сказками, но я не раз за свою жизнь убеждалась, что так и есть. И чем ярче то или иное свойство хранительницы, тем сильнее влияние на айра. Есть у меня двоюродная сестра Валерьяна — с детства спокойная да сонная, хотя дара не имеет и взвар из позели пьет редко. Мою старшую дочь зовут Ель. Знал бы ты, какой у нее колючий язычок.

— Можешь не убеждать, бабушка, — хмыкнул я. — Мою занозу Крапивкой звать, она хоть и человек, но имя оправдывает. Мне, правда, Малинкой представилась, не скажу, что совсем уж соврала.

— Хорошо, что ты понимаешь. Я не устаю благодарить Зель-творящую за то, что Клеверу и мне, да и тебе тоже, повезло с позелями — это безобидные растения. А Тёрн… Он был славным малышом, но чем старше становился, тем труднее с ним приходилось. Многие убеждены, что это мы с Клевером испортили сына, избаловали… Может, мне и нужно было с ним построже, но уж очень я его любила, а мужа и вовсе упрекнуть не в чем, разве в излишней суровости.

— Хочешь сказать, Тёрн вырос таким же колючим, как его позель?

— Да. Колючим, неуступчивым. К нему часто приходили за помощью, и постепенно просьбы стали его раздражать. Клевер объяснял, что это честь для творящего, что его ценят, а сын фыркал и отвечал, что кабы ценили, обращались лишь в исключительных случаях, а не по всяким пустякам. «Я в одиночку могу половину Изгороди поддерживать, а меня гнилые зубы рвать просят и занозы вытаскивать!» — пожаловался он как-то.

— Что, правда?

— Правда. Ты бы тоже погнушался?

— Нет, забавно даже. Зубы, конечно, не слишком интересно, потому как портятся они чаще у старух, а занозы и молодки сажают, и девицы. И, кстати, не только на пальцах… — я поспешно прикусил клятый язык. Вряд ли Веронике такие разговорчики по нраву…