Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

— без игры. Без флирта. Это было опаснее любого кокетства.

— Вы понимаете, что теперь отступать нельзя? — спросил он.

— Понимаю, — кивнула она. — Но и оставаться прежней — тоже нельзя.

Ржевский усмехнулся, но улыбка вышла короткой, почти горькой.

— Вы разрушаете привычный порядок. И мне это… нравится больше, чем должно.

— А мне не нравится, что вы так легко это признаёте, — ответила она. — Вы привыкли брать, не спрашивая.

— А вы привыкли защищаться заранее, — парировал он. — Даже когда нападать никто не собирается.

Елизавета выдохнула. Внутри что-то дрогнуло — неприятно точно.

— Я не хочу быть очередным развлечением, Александр.

Он посмотрел на неё внимательно, долго. Потом медленно снял перчатки — жест, полный смысла в этом мире.

— Я тоже, — сказал он наконец. — И, возможно, именно поэтому мы сейчас здесь и разговариваем, а не делаем вид, что ничего не происходит.

Молчание между ними стало плотным. Не неловким — напряжённым.

— Я не обещаю вам простоты, — сказала Елизавета. — У меня работа. Люди. Обязательства. Я не буду жить при дворе ради чьего-то удобства.

— А я и не предлагаю вам быть удобной, — ответил он. — Я предлагаю быть настоящей. Такой, какая вы есть, когда не смотрите на себя со стороны.

Он сделал шаг ближе. Совсем немного. Достаточно, чтобы она почувствовала тепло.

— Вы понимаете, что если мы сделаем этот шаг, пути назад не будет?

Елизавета закрыла глаза на секунду.

Перед ней вспыхнули образы: мастерская, запах масел, руки аптекарской дочери, осторожно выводящие новый оттенок; монашка, смеющаяся, впервые за долгие годы; сестра мужа, смотрящая на неё уже без ненависти, а с уважением.

Это и есть моя жизнь. И я её выбрала.

Она открыла глаза.

— Я не ищу пути назад.

Ржевский не поцеловал её сразу. Он поднял руку, коснулся её щеки — осторожно, будто проверяя реальность. И только потом наклонился.

Поцелуй был не бурным. Не показным. Он был взрослым. Тёплым. Полным обещаний и рисков одновременно.

Когда они отстранились, Елизавета тихо рассмеялась.

— Вот теперь, — сказала она, — начинаются настоящие сложности.

— Я умею с ними справляться, — ответил он. — Но только если вы будете рядом.

Она не ответила сразу. Лишь кивнула.

Вдалеке снова зазвучала музыка — кто-то решил продлить праздник. Но для неё этот вечер уже закончился.

Она знала: впереди будут разговоры с Екатериной, сопротивление двора, испытания, зависть, интриги. Будут ошибки. Будет страх.

Но больше не будет пустоты.

И именно это делало всё происходящее по-настоящему опасным.

И по-настоящему живым.

Глава 16.

Глава 16

Елизавета проснулась раньше рассвета — не от шума и не от холода, а от того особенного внутреннего толчка, который возникает, когда человек, привыкший жить в режиме «ещё чуть-чуть», вдруг ясно понимает: дальше тянуть нельзя. Время пришло.

В комнате пахло воском и лёгкой лавандовой горечью. Вчера поздно вечером она всё-таки распечатала мешочек сухих цветов, принесённых аптекарской дочерью, и повесила возле умывальника. Пусть мелочь, пусть почти смешно, но за последние месяцы Елизавета твёрдо усвоила: выживает не тот, у кого больше сил, а тот, кто умеет удерживать порядок хотя бы в малом.

Она сидела на краю постели, босая, в тонкой рубашке. Ткань была простой, но чистой, выглаженной — и это снова была победа. Маленькая. Её собственная.

За окном только начинал проступать серо-стальной свет над Невой. Где-то вдалеке слышалось глухое цоканье копыт, шаги караула, приглушённые голоса. Дворец жил своей жизнью — холодной, равнодушной, уверенной в собственной вечности. И всё же в этой жизни появилось нечто новое. Она.

Елизавета провела ладонью по лицу, привычно оценивая состояние кожи: где подсушено, где ещё тянет, где стоит добавить масла. Волосы после вчерашней укладки были распущены, но всё равно лежали мягче и ровнее, чем раньше. Волосы, как люди: если их не ломать, а понимать, они начинают слушаться.

Осторожный стук в дверь.

— Сударыня… — голос Анны был тихим, но уверенным. — Вы не спите?

Анна.

Бывшая монахиня.

Её свидетель, её якорь, её молчаливый союзник.

Елизавета поднялась, накинула халат и открыла дверь.

Анна стояла с подносом в руках. На нём — письмо с печатью и аккуратный свёрток. Лицо спокойное, но внимательное, будто она понимала: сейчас решается нечто большее, чем обычный день.

— Из канцелярии, — сказала Анна. — И… ещё одно.

— От кого? — Елизавета уже знала ответ, но всё равно спросила.

— От её величества.

Сердце дёрнулось — не резко, не панически, как раньше. Просто отметило факт.

— Проходи.

Анна вошла, поставила поднос. Елизавета взяла письмо, не вскрывая, поставила чайник на жаровню. Вода закипала медленно — и это было хорошо. Это было действие, за которое можно держаться.

— Ты напряжена, — заметила Анна.

— Я сосредоточена, — ответила Елизавета. — Это мой новый вид спокойствия.

Анна слабо улыбнулась.

Елизавета вскрыла письмо.

Почерк Екатерины был уверенным, быстрым, таким, каким пишут люди, привыкшие приказывать миру и не сомневаться, что он подчинится.

«Милая Елизавета. Сегодня после обеда жду тебя в малом кабинете. Без фрейлин и лишних глаз. Есть разговор. Я довольна. Но ты знаешь: моё довольство никогда не бывает бесплатным. Твоя Екатерина.»

Елизавета перечитала письмо дважды, затем подняла глаза.

— Значит, всё, — произнесла она спокойно. — Сейчас меня либо поднимут, либо привяжут.

— Или и то, и другое, — тихо сказала Анна.

— Именно.

Елизавета поставила письмо рядом с эскизами: маски, причёски, схемы париков, рецепты помад, списки тканей. Всё это выглядело не сказкой и не дворцовой блажью, а