Элизабет Линн - Зима драконов

Гортаса позабавил человеческий страх, и он, ухмыляясь, нырнул в лабиринт тоннелей. Варги не отставали. Ледяные стены испускали свет, двери в дальнем конце коридора вели в спальни, комнаты, где люди ели, и помещение с клетками. А в самом сердце замка находилась яма, огромная открытая комната. Она была пуста, если не считать громадного кресла, сделанного из обломков льда.

Здесь сияние был ярче. Купол потолка терялся в темноте, в комнате было холодно, что нисколько не беспокоило Гортаса, но ребенок у пего на спине начал дрожать. Вытащив его, он поплотнее завернул мальчишку, подошел к креслу и преклонил колено на замерзшей земле.

– Милорд Кориуджи, – сказал он. – Я принес ребенка.

Огромный белый червь, свернувшийся кольцами на кресле, поднял голову. Человеческое лицо, бледное, как лицо прокаженного, холодно уставилось на оборотня и мальчика. В черных глазах мерцали голубые искры.

Он зашипел и облизнул человеческие губы раздвоенным змеиным языком.

– Хорошо. Вы убили отца и мать?

– Да, милорд.

Червь поднялся чуть выше на своем кресле. Его кольца были толстыми, словно туловище взрослого мужчины.

– Дай мне на него взглянуть.

Гортас развернул своего пленника, и червь соскользнул с кресла. Шем в ужасе наблюдал за тем, как к нему приближается страшное чудовище. Когда оно оказалось совсем близко, малыш закричал тоненьким хриплым голоском и принялся вырываться из рук Гортаса.

– Какой беспокойный волчонок, – проговорил червь. – Но мы его скоро вылечим. Отдай его Такумику.

Гортас что-то сказал одному из варгов на его родном языке, и гот умчался прочь, а червь уверенно скользнул назад, на свой трон. Варг вскоре вернулся, за ним едва поспевал человек. Прихрамывая на левую ногу, он вошел в огромный зал и повалился ничком на землю.

– Встань, – приказал червь.

Такумик встал. Он был из Хорнланда, варги убили его жену и трех сыновей. В тот момент, когда несчастного окружили варги, разодрав сухожилия на его ноге в клочья, Гортас предоставил ему выбор: умереть страшной смертью рядом со своей семьей или остаться жить и служить Кориуджи в течение пяти лет. Человек выбрал жизнь.

– Отдай ему ребенка.

Такумик сразу протянул к малышу руки.

– Ты будешь о нем заботиться, – сказал Кориуджи. – Он должен быть жив и в разумных пределах здоров. Если он умрет, я отдам тебя Гортасу. Скажи охотникам, какая ему понадобится еда. Иди.

Такумик поклонился и, не поворачиваясь спиной к своему повелителю, вышел из зала. Он отнес ребенка в похожую на пещеру комнату с ледяными стенами, которую делил с двумя другими слугами-людьми Кори-уджи, развел там небольшой огонь и положил мальчика около него. То, что он видел, да и делал на службе у червя, лишило его каких бы то ни было чувств, но безмолвное горе малыша пробудило в нем остатки сострадания, и он ласково вымыл его и устроил на одеяле. Этот ребенок был не из его народа: прямой нос, бледная кожа, глаза не того цвета. Такумик решил, что ему около года, он показался ему сильным, крепким, и его явно очень любили.

– Как тебя зовут? – спросил он на своем языке.

Широко раскрытые глаза смотрели на него, не понимая. Он повторил свой вопрос на языке людей, живущих в южных деревнях и деревянных домах. Мальчик никак не отреагировал. Возможно, он понял, а может быть, и нет. Такумику стало интересно, что ждет маленького пленника, но он быстро прогнал беспокойные мысли. Он не мог допустить, чтобы для него это было важно. Мужчина помешал похлебку в котелке на огне, положил немного в миску и сел, чтобы покормить малыша. Получилось у него не сразу. Но времени и терпения ему было не занимать, и в конце концов мальчик поел, а после этого молча лег около огня. Он больше не плакал, а его диковинные глаза уставились в пустоту.

Такумик плохо спал ночью, ему приснились его собственные дети: не их смерть – это было бы невыносимо, – а живые. Один раз он поднялся и прошел по коридору к яме, где люди облегчались, и помочился в вонючую дыру.

Вернувшись, он посмотрел на малыша, который подтянул ноги к подбородку и лежал, молча и не шевелясь. – Спи, – ласково проговорил он на своем родном языке.

Ближе к рассвету мальчик заворочался. Такумик спал, иначе он бы увидел, как Шем сел. Малыш уже понял, что слезы бесполезны, и потому не плакал. Меховой плащ, в который он был завернут, все еще пах им самим, Гортасом и едва различимо – матерью. Он не знал, что она умерла; понимал только, что его обижают, ему холодно и он оказался в незнакомом месте. Шем был напуган. Огонь погас, и в каморке стало темно. Рядом с ним, дергаясь в дурном сне, спал человек, который его накормил и разговаривал добрым голосом.

– Идти домой, – прошептал малыш, обращаясь к холодной, равнодушной темноте. – Шем идти домой?

Но никто ему не ответил.

ГЛАВА 12

Над северными горами разыгралась буря, неумолимая, как ночь.

Снег шел четыре дня. На пятый ураган стих: взошедшее солнце засияло в безоблачном небе, точно фонарь на столбе. В Чингаре, Кастрии и Слите уставшие от долгой зимы люди принялись расчищать заносы на дорогах. В Крепости Дракона конюхи выпустили на волю застоявшихся лошадей и начали убирать конюшни. Лоримир лег спать лишь на рассвете, после трехдневного марша через перевал, в котором участвовала половина гарнизона. Несмотря на сильную усталость, он остался доволен выносливостью своих людей, о чем с гордостью доложил Дракону. Они способны идти всю ночь, спать на ногах и убивать все, на что им укажут. Армия была почти готова к войне.

В мастерской своей лавки на Фонарной улице, в городе Уджо, Террил Чернико, по прозвищу Соколица, сидела на подушке, скрестив ноги, и стругала палку для лука.

В помещении было светло. Хотя утро давно наступило, она зажгла свечи. Луки всех размеров и видов, некоторые в чехлах, другие нет, висели на восточной и западной стенах. Северную занимали многочисленные полки, забитые свитками и книгами.

А в лавке ее ученик по имени Тико пел новую любовную песню.

Сказать, как я тебя люблю,Не хватит духу мне.Слова бесчисленны мои.Как рыбы в глубине.

То солнце светит, то луна,То звезды в вышине —Я жду, как чаша ждет вина,Когда придешь ко мне.

– Тико, – позвала Соколица.

– Да, госпожа. – Тико отодвинул занавес, отделявший одно помещение от другого.

– Спой что-нибудь другое. Все торговцы рыбой в Уджо поют сейчас эту песню.

Тико усмехнулся и потер усы – он начал их отращивать всего неделю назад, и они были еще совсем редкими – и исчез, насвистывая «Загадочную песню». Свистел он мелодично. Соколица с улыбкой вернулась к прерванной работе.