Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
Марья проверила узлы. Все были на месте: нить не распущена, не перерезана, не подменена — по крайней мере, с виду. А с виду, как она знала, самые неприятные вещи часто были совершенно порядочными.
Можно было повернуть назад, вытрясти Тихона из-за печи и вернуться к Агафье с таким взглядом, чтобы даже колодезная вода закипела от неловкости. Но у Федосьиного мальца был жар, а нужная трава росла дальше, у поляны за орешником. Марья положила венок обратно и пошла вперёд, держась своей памяти, а не тропинки.
Она положила венок обратно, накрыла холстиной и пошла вперёд, держась своей памяти, а не тропинки. Если лес решил чуть подвинуть дорогу, пусть знает: Марья Остуда тоже не вчера родилась.
Под ногами мягко пружинил мох. Между деревьями стало прохладнее. Птичьи голоса стихали один за другим, словно кто-то невидимый проходил по веткам и прикладывал палец к каждому клюву. Потом из глубины бора раздался сорочий крик — резкий, протяжный, почти насмешливый.
Марья остановилась. Обычная сорока так не кричала. Эта будто смеялась.
Марья не пошла сразу на сорочий крик. Сначала постояла, вслушиваясь, потому что у леса, как и у людей, дурные намерения редко начинались с грома. Чаще всё выглядело почти обычно: ветка хрустнула не там, тропа легла не туда, птица рассмеялась не своим голосом.
Сорока больше не кричала. Марья медленно выдохнула и пошла дальше.
Поляна показалась между берёзами неожиданно тихой и светлой. Солнце ложилось на траву ровными пятнами, а у сухого бугорка, как и положено, росло медвежье ушко — плотное, крепкое, с мягким сероватым пушком на листьях. Именно за ним Марья и шла.
Она поставила корзину у корня старой берёзы. Берёза была надёжная: с тёмной трещиной в коре, толстыми корнями и нижней веткой, согнутой так, будто дерево опёрлось локтем о землю и наблюдало за всем с молчаливым неодобрением.
— Пригляди, — сказала Марья дереву и поправила холстину поверх корзины. — Вернусь — спасибо скажу. Не вернусь — Тихон придёт ругаться, так что лучше помоги.
Листья над головой едва слышно дрогнули. Марья решила считать это согласием.
Она присела на корточки, достала нож и принялась за работу. Срезала листья аккуратно, выбирая только те, что были в силе. Лишнего не брала: лес не базар, здесь за жадность расплачивались не деньгами. Медвежье ушко ложилось в чистую тряпицу, малиновый лист — отдельно, папоротниковый корень — в холстину, чтобы земля не перемешалась с травами.
Постепенно тревога после разговора с Агафьей стала отступать. Руки знали своё дело, нож шёл ровно, трава пахла терпко и свежо. Марья любила такие минуты: только земля, трава и понятная работа, в которой всё зависело от внимания, а не от чужого мнения.
В кустах за спиной что-то шевельнулось. Шорох приблизился к корзине, стих, потом снова послышался — осторожный и деловой, будто кто-то маленький, наглый и уверенный в собственной невидимости подбирался к её припасам.
Марья срезала очередной лист и спокойно сказала:
— Пальцы уберу вместе с хлебом.
Шорох оборвался. Потом из кустов донеслось тихое обиженное сопение.
— И не вздыхай. Хлеб мой, нож мой, корзина тоже моя. Хочешь есть — проси. Воровать у травницы вредно для здоровья. Иногда сразу.
Через мгновение из листвы осторожно выкатился желудь и остановился у края её юбки.
Марья посмотрела на желудь.
— Это у нас что? Плата? Взятка? Или попытка сделать вид, что ты дерево?
Желудь, разумеется, не ответил.
Марья усмехнулась, отломила крошку от хлеба и бросила к орешнику.
— На. Только без рук к корзине. И без лап. И без того, что у вас там вместо лап.
Корочка исчезла мгновенно. Из кустов послышалось довольное чавканье, потом короткий ик.
— На здоровье, — сказала Марья и вернулась к травам.
Ещё несколько минут всё было почти обычно. Она успела наполнить тряпицу, перевязать её красной нитью, убрать нож и уже собиралась подняться, когда поняла: на поляне стало слишком тихо.
Не спокойно. Не мирно. Пусто.
Не пела ни одна птица. Не жужжала мошкара. Не трещал в траве кузнечик. Даже листья над головой застыли так неподвижно, будто лес задержал дыхание и ждал, когда она наконец заметит очевидное.
Марья медленно выпрямилась.
— Вот только не надо.
Собственный голос прозвучал слишком резко. Она повернулась к берёзе. Корзина стояла у корня, как и прежде. Холстина чуть съехала набок. Пузырёк, соль, тряпица, хлеб — всё было на месте. Обережного венка не было.
Марья посмотрела на пустое место. Потом ещё раз, уже внимательнее, потому что иногда глаза в лесу тоже любили дурить. Венок не появился.
— Значит, так. Кто взял — кладёт обратно. Сейчас. И я сделаю вид, что у нас тут шутки.
Кусты не шелохнулись.
— Не советую проверять, насколько я добрая до полудня.
Молчание.
Марья подняла холстину, перебрала травы, заглянула под корзину, потом осмотрела землю вокруг берёзы. Ни следа. Ни лап, ни пальцев, ни протянутых корешков, ни мелких отпечатков лесной пакости. Мелочь, которая только что таскала хлеб, сидела в кустах так тихо, что, кажется, даже дышала через раз.
— Если это ты, любитель угощений, — сказала она, раздвигая ветви орешника, — знай: крапивная настойка у меня такая, что чесаться будешь даже в следующей жизни.
Из куста жалобно пискнули. Очень убедительно и, похоже, невиновно.
Марья обошла поляну по кругу. Проверила мох, корни, низкие ветви, заросли папоротника. Венок был не иголка, чтобы закатиться в траву. Сухой василёк, полынь, рябиновая ветка — всё это должно было быть видно сразу.
И она увидела его на другом конце поляны, там, где светлые пятна солнца резко обрывались у старого грибного круга.
Марья замерла.
Круга она раньше здесь не помнила. Белые грибы стояли слишком ровно для обычной лесной прихоти. Внутри трава темнела почти до чёрного у корней, а тонкие корешки складывались в узор, от которого Марье захотелось отступить и сделать вид, что она пришла совсем не сюда.
В самом центре круга лежал её венок — аккуратно, бережно, будто его положили туда не украдкой, а по всем правилам.
— Нет. Вот туда мы точно не договаривались.
Грибной круг промолчал. Это его не оправдывало.
Марья стиснула зубы. Всё в ней знало: не трогай, не входи, не тяни руку. Старые круги не для того стоят, чтобы девки из Заречья забирали из них свои
