Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

меня. Этот документ гарантирует, что ты уйдешь не нищей беглянкой, а полноправной хозяйкой своей судьбы.

Это было совсем не романтично.

Это было страшно честно.

Это было взрослее и прочнее любой клятвы верности до гроба.

— Ты отдаешь мне свободу, — прошептала я.

— Я отдаю тебе то, что уже принадлежит тебе по праву, — сказал он. — А сам оставляю себе только право просить. Каждый день. Просить, чтобы ты была в моей жизни. Просить, чтобы быть рядом с тобой, когда ты готовишь еду для учеников. Просить, чтобы разделить с тобой наш хлеб. Не как принц. Как Каэлан. Как человек, который любит тебя и уважает твой выбор больше, чем хочет владеть тобой.

Я посмотрела на дарственную, печать и его серьезное лицо. Осознала: он дарит мне не землю. Он дарит равенство. В наших странных и невероятных отношениях не будет места господину и подданной. Будут два мастера: один — своего ремесла, другой — управления государством. Они решили идти рядом, уважая границы и ценности друг друга.

Я сложила пергамент, ощущая его вес.

— Тогда и я предлагаю договор, — сказала я, и голос мой окреп. — Твоя цитадель, твои тени, твои обязанности — это твое ремесло. Я не буду лезть в них с советами, как ты не будешь лезть в мою печь. Но когда тьма станет слишком густой… ты придешь ко мне. И я испеку для тебя хлеб. Не как придворный мастер для принца. А как Элис — для Каэлана. Чтобы ты помнил вкус света. Договорились?

На его лице, в уголках губ и глаз, затеплилось то самое, редкое, настоящее выражение — смесь облегчения, гордости и глубокой, бездонной нежности.

— Это самая выгодная сделка в моей жизни, — тихо сказал он и прижал меня к себе.

Под сводами старой аркады, вдали от ликующей толпы, где пахло вековым камнем и тишиной, он склонился ко мне. И поцеловал.

Его губы коснулись моих мягко. В этом прикосновении не было жара, лишь глубокая, пронизывающая теплота, которая растекалась от губ к самому сердцу, согревая даже кончики пальцев, все еще сжимавшие тяжелый пергамент.

Он прикоснулся ко мне лбом, и мы замерли так, дыша одним воздухом, одним пространством между словами. Его дыхание смешалось с моим, и в нем я чувствовала вкус будущего — не сладкой сказки, а крепкого, честного хлеба, который мы испечем вместе, каждый на своей кухне, но из одной муки доверия.

Эпилог

Полгода спустя.

В Серебряном Рунце больше не пахнет пеплом. Теперь запах сложнее, теплее: корица из открытых окон школы, кисловатый аромат яблочной пастилы, которую сушит на крыше Марта, и вездесущий, прочный запах свежего хлеба.

Наша «Золотая Закваска» уже не просто лавка. Это дом с широкой дверью и светлой печью, вокруг которого с утра вьется очередь, как ручей.

А из распахнутого окна училища льется смех, шум и твердый голос Марты:

— Просеивай, милая, не ленись! Мука должна дышать, а не комками лежать!

Я прохожу мимо, заглядываю внутрь.

За длинными столами — моя маленькая вселенная. Вот Алиса, дочь булочника с Ткацкой улицы, вымешивает тесто с таким видом, будто совершает священный ритуал. А вон бывший солдат Торман, с руками, привыкшими к мечу, а не к скалке, с беспощадной серьезностью раскатывает пласт. Он сказал мне неделю назад, шепотом, отводя глаза:

– Здесь тишина… она другого свойства. Не давит.

Рядом с ним возятся наши мальчишки, бывшие беспризорники. Лео, уже мой главный помощник, важно поправляет одного из них:

— Не так, смотри! Ладонью, а не кулаком, ты же не противника месишь!

Я улыбаюсь, проходя дальше. Их учат не только рецептам. Учат слушать. Слышать, как поют дрожжи. Чувствовать, когда тесто ожило под ладонью. Видеть тот самый миг, когда корочка приобретает идеальный румянец. Но самую главную заповедь они узнают с первого дня, и я повторяю ее снова и снова:

– В еду можно вложить доброту. Просто подумайте о том, кто будет это есть. Пожелайте ему тепла. Это и есть наш главный ингредиент.

Мой дар нашел свое выражение. Не в громких чудесах, а в этом. Мое странное умение не вознесло меня в небеса, а укоренилось здесь, в теплой атмосфере, в доверчивых взглядах учеников, в уверенных руках Марты и Густава. Я нашла гармонию. Я не оракул и не пророк. Я — мастер, который учит. И это правда.

Личная кухня — мое и Каэлана убежище. Дверь сюда закрыта для всех, кроме нас. Здесь пахнет дымом очага, сушеными травами и тишиной. Я стою у стола и смотрю на него.

Каэлан, Принц Теней, Лорд Валь'Дар, засучил рукава простой рубахи до локтей. Его пальцы, умеющие так изящно управлять магией или рукоятью кинжала, склоняются над комком теста, словно над неподатливым врагом. Они вымазаны в муке, и на смуглой коже это выглядит дико странно и… бесконечно мило.

— Он сопротивляется, — хмурясь, говорит он, и в его голосе нет привычной стали, только легкое, сосредоточенное раздражение.

— Он не враг, — мягко поправляю я, подходя ближе. — Ты просто боишься его испортить. И он это чувствует. Добавь воды. Совсем немного.

Он кивает, берет кружку.

Вода льется тонкой струйкой. Его пальцы снова погружаются в белизну, и движения становятся чуть увереннее, но все еще осторожными, почти робкими. Я смотрю на его лицо. Напряженные складки у глаз разгладились. Взгляд, всегда такой пронзительный и отстраненный, теперь мягкий, поглощенный простым, почти детским действием. В этой кухне, в мучной пыли, он нашел что-то, чего не было ни в одной победе, ни в самой хитрой интриге. Он нашел покой.

— Странное чувство, — говорит он, не глядя на меня, сосредоточенно сминая массу. — Создавать. Не разбирать на части, не анализировать, не контролировать. А просто… давать чему-то жизнь. Самому простому. И это требует не силы, а… внимания.

— Это и есть настоящая магия, — говорю я, присаживаясь на скамью рядом. — Самая чистая. Магия терпения. Ты не берешь — ты отдаешь кусочек своего времени, заботы. И получаешь что-то целое. Как с людьми.

Он поднимает на меня глаза, и в его взгляде — целое море спокойствия. Оно отражает пламя в очаге и, кажется, мое собственное отражение.

— С тобой все становится проще, — тихо говорит он. — И сложнее. Но в хорошем смысле.

Он бывает