Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год - Людмила Вовченко

меняясь в лице. Потом сложила письмо и убрала его в ящик — не к другим, важным, а в отдельный, для прошлого.

Ответа она не написала.

Некоторые разговоры не требуют продолжения.

В город Маргарита поехала через две недели — достаточно окрепшей, чтобы выдержать дорогу, и достаточно спокойной, чтобы не суетиться. Аделаиду оставили с Клер и Агнешкой, под надёжным присмотром, и это было первым разом, когда Маргарита позволила себе отлучиться без внутренней тревоги.

Банк встретил её прохладой каменных стен и запахом воска. Управляющий — сухой, аккуратный мужчина средних лет — внимательно выслушал и не задал ни одного лишнего вопроса. Три счёта были открыты без заминок. Хозяйственный. Личный. Детский.

Последний — с отдельными условиями доступа и накопления.

Маргарита подписывала документы уверенно, с той самой внутренней собранностью, которая всегда выдавала в ней человека XXI века — даже если никто не мог назвать это словами.

Выходя из банка, она впервые за долгое время почувствовала не напряжение, а лёгкость.

Город жил своей жизнью. Торговцы зазывали покупателей, экипажи гремели по мостовой, где-то играла музыка. Маргарита остановилась у витрины лавки с тканями, машинально оценивая качество сукна, цвет, плотность. Потом — у книжной лавки. Потом — у афиши.

Театр.

Она задержалась дольше, чем планировала.

Решение пришло почти само.

Вечером, возвращаясь в поместье, Маргарита поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ждёт не утро с делами, а вечер — с возможностью просто сидеть в зале, слушать голоса, смотреть на сцену и быть не хозяйкой, не королевой в опале, не матерью с планами, а женщиной.

Дома её встретили спокойно. Щенок, обещанный священнику, уже подрос и бегал по двору, путаясь в ногах. Кобылица с жеребёнком стояли у конюшни — здоровые, сытые, с блестящей шерстью.

Аделаида спала.

Маргарита наклонилась над колыбелью, задержалась на мгновение, потом выпрямилась.

Прошлое было аккуратно закрыто.

Настоящее — выстроено.

А впереди, впервые за долгое время, маячило не выживание, а жизнь.

На следующий день после поездки в город Маргарита поймала себя на странном ощущении: будто в доме стало просторнее.

Не потому что стены раздвинулись — наоборот, всё было так же: запах тёплого молока, тихие шаги женщин, скрип половиц, лениво дремлющий свет у окна. Просторнее стало внутри. Потому что теперь у неё было не только поместье и люди, но и бумаги, подтверждающие: это всё не «пока король не передумает», а законно.

Именно это, как ни смешно, приносило больше спокойствия, чем любой караул на воротах.

Клер вошла с подносом — бульон, хлеб, тонкий ломтик сыра, чашка тёплого настоя. Она поставила всё на стол и задержалась взглядом на хозяюшке: привычно проверила, как та выглядит, не слишком ли бледна, не слишком ли упряма.

— Поесть надо, — сказала Клер.

— Надо, — согласилась Маргарита и без спора взяла ложку.

В этом «без спора» Клер всегда слышала победу. Раньше Маргарита спорила даже с собственной усталостью, теперь же — как будто научилась выбирать, на что тратить силы.

— Гонец уехал? — спросила Маргарита между двумя глотками.

— Уехал, — кивнула Клер. — Но оставил список, что привезут через полгода. И сказал… — Клер помедлила, будто сомневалась, стоит ли повторять. — Сказал, что Его Величество ждёт ответа.

— Он получит ответ, — спокойно сказала Маргарита. — Он уже почти готов.

Клер кивнула. Письмо лежало на столе, сложенное, но ещё не запечатанное. Маргарита не любила спешить с печатью: печать — это точка, а точки она ставила только тогда, когда была уверена.

Она подняла письмо, перечитала. Всё было на месте — и ровность, и холодная вежливость, и тот кусочек иронии, который виделся только тому, кто умеет читать между строк.

«…по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны…»

Эта фраза звучала мягко, но работала как стена.

Маргарита отложила письмо и посмотрела в окно. Во дворе возились щенки, уже крепкие, ловкие, с характером. Их мать лежала в тени, лениво следила за выводком, как строгая королева своей маленькой армии.

— Агнешка где? — спросила Маргарита.

— В конюшне, — ответила Клер. — Смотрит на кобылу. Говорит, всё хорошо.

Маргарита поднялась. Медленно, осторожно — тело ещё напоминало, что не надо изображать героиню из баллады. Она накинула лёгкую накидку и вышла во двор.

Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой полыни у окон. Букетики, которые Агнешка расставила накануне, стояли аккуратно: у окна, у двери, в углу у лестницы. Маргарита не трогала их. Пусть стоят. Это был их компромисс — разумный и даже полезный.

Она прошла к конюшне. Там пахло сеном, тёплым конским потом и чистым деревом. Агнешка стояла у стойла, разговаривая с конюхом коротко, по делу.

— Здорова, — сказала она, заметив Маргариту. — И кобылица здорова. И жеребёнок крепкий. Я бы сказала — слишком крепкий. Уже характер показывает.

— Это хорошо, — ответила Маргарита. — Нам нужны сильные.

Агнешка хмыкнула.

— Тебе всегда всё нужно: сильные люди, сильные звери, сильные стены. Отдохнуть ты не хочешь?

— Я уже отдыхаю, — спокойно сказала Маргарита. — Я просто не лежу без дела.

— Это не отдых, — буркнула Агнешка.

Маргарита не стала спорить. Она посмотрела на молодую кобылку — ту самую, которую они берегли как золото. Та стояла спокойно, но глаза были живые, внимательные. Породистая, ухоженная, с той самой статью, которую не выработаешь в бедной деревне.

— Она будет хорошей, — сказала Маргарита тихо. — И для дела, и… — она замолчала.

— И для девочки, — закончила за неё Агнешка неожиданно мягко. — Я поняла. Не тупая.

Маргарита посмотрела на неё и впервые за утро улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнула Агнешка, но в её «буркнула» было уже не раздражение, а привычная защитная шерсть.

В доме Маргарита задержалась у колыбели. Аделаида не спала — смотрела на неё широко раскрытыми глазами, серьёзно, будто пыталась понять, кто эта женщина, которая так уверенно держит мир на своих плечах.

Маргарита наклонилась, провела пальцем по щёчке.

— Ты у меня умница, — прошептала она. — Тебе придётся быть умницей. Но я сделаю так, чтобы тебе не пришлось быть несчастной.

Она выпрямилась и почувствовала — впервые — лёгкую злость. Не на короля, не на мать, не на эпоху. На саму идею, что кто-то может решить судьбу её дочери, не спросив.

Эта злость была хорошей. Трезвой. Рабочей.

К обеду приехали гости.

Сначала послышался стук колёс. Потом — голоса у ворот. Потом — резкий женский смех, как звон ложки о фарфор.

Клер влетела в гостиную быстрее, чем обычно.

— Госпожа… — сказала она тихо. — Приехали.

Маргарита уже знала, кто.

Она не суетилась. Не переодевалась в парадное. Выбрала то, что было самым правильным: