Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

чтобы дом «держал аромат». Внизу в прихожей уже стояли трое: мужчина в городской одежде, с перчатками и бумажной сумкой, рядом — писарь с чернильницей, и ещё один, помоложе, с лицом человека, который заранее готовится не понравиться. Шура сидела на скамье у стены, скрестив руки, и смотрела на них так, будто выбирала, кого начнёт воспитывать первым. В уголке у двери стоял Гийом — молча. Руки свободны, лицо спокойное, но воздух вокруг него был тот самый: «не провоцируй». — Вот, — сказала Шура, увидев Наташу. — Я же говорила. Сейчас начнётся цирк. Мужчина в перчатках сделал поклон. — Госпожа… — начал он. — По делу, — спокойно сказала Наташа. — У нас утро. Утро — это работа. Работа — это жизнь. Он замялся на секунду, но выдавил учтивую улыбку. — Я от городского совета. В связи с… новым порядком сборов. И ещё… — он бросил взгляд на писаря, — в связи с юридическим оформлением статуса ваших земель. Шура демонстративно прикрыла глаза ладонью. — «Юридическим оформлением», — повторила она, смакуя слова, как кислую ягоду. — Господи, Наташ, я же просила не будить во мне мат. Наташа подняла бровь. — Статус земель оформлен давно. Договор с сеньором заключён. Налоги платятся. — Да, — поспешно кивнул мужчина. — Но теперь, с переходом владений… Вот оно. Наташа услышала главное слово: переход. Гийом чуть напрягся. Не шагнул — просто стал внимательнее, и это было заметно. — Сеньор умер? — спросила Наташа без лишних эмоций. Писарь шевельнул губами, будто ждал именно такого вопроса. — Да, госпожа. В прошлом месяце. Его наследник… пересматривает обязательства. Шура тихо, очень тихо сказала: — Ну конечно. А иначе они бы не они. Наташа кивнула. — Пересматривает — пусть. Но с цифрами в руках, а не с фантазиями. Что конкретно? Мужчина в перчатках достал бумагу. — Новый сеньор считает, что часть ваших доходов должна… — он запнулся, увидев взгляд Шуры, — должна быть подтверждена. И, возможно, часть поставок… — Стоп, — сказала Наташа. — Поставок не будет. Это мы проходили семнадцать лет назад. Я плачу деньгами. Стабильно. По договору. Договор действует. — Новый сеньор может признать его недействительным… Шура вскочила, резко, как молодая, и шагнула к нему. — Слушай сюда, бумажный человек. Ты видишь этот дом? Видишь эти мастерские? Видишь людей, которые тут работают? Ты думаешь, это всё выросло из воздуха? Ты думаешь, мы тут розочки нюхали и вязаные салфетки гладили? Мужчина побледнел. — Госпожа… я не… — Это не госпожа, это Шура, — спокойно вставила Наташа. — Не спорьте. Это бесполезно. Шура резко выдохнула и, будто вспомнив, что у них вообще-то гости, села обратно, но уже с таким видом, что даже воздух старался вести себя прилично. Наташа повернулась к городскому. — Пишите. Я готова к проверке доходов. Пусть приезжают, считают. Но публично. При людях. И пусть новый сеньор понимает: если он начнёт ломать систему, он потеряет больше, чем получит. Потому что эта земля работает. А если её заставить работать «в пользу», она перестанет работать вообще. — Это… угроза? — робко спросил молодой. Наташа посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который перепутал смысл слова. — Это экономика, — сказала она. — Угроза — это когда люди не умеют считать. Гийом наконец заговорил — тихо, но так, что все сразу услышали. — Передайте новому сеньору: мы не против закона. Мы против глупости. И если он хочет стабильный доход — он его получит. Если он хочет войну — он получит расходы. Городской сглотнул, поклонился уже не так уверенно и торопливо сделал шаг назад. — Я передам. И… благодарю за… разъяснение. Когда дверь закрылась, Шура подняла руки к потолку: — Ну вот! С утра — и уже хочется кого-то утопить в бочке с лавандой! Наташа усмехнулась. — Лаванду жалко. Утопим в юридических формулировках. Это гуманнее. Шура посмотрела на неё, и в глазах мелькнуло то самое — их старое, школьное «мы вдвоём против мира», только теперь мир был не страшным, а… смешным. — Семнадцать лет, — сказала Шура тихо. — А они всё ещё думают, что мы “временная проблема”. — Они всегда так думают, — ответила Наташа. — Пока проблема не становится традицией. Днём они пошли в сад. Розы стояли стеной — кусты высокие, ухоженные, с плотными листьями, будто лакированными. Между рядами — дорожки, по которым спокойно могли пройти двое рядом. Рабочие знали, где что срезать, где оставить. У каждого сорта была табличка — не вычурная, простая. И у каждой таблички — история. Наташа помнила, как они пытались вырастить первую партию и как половина погибла от сырости. Помнила, как Шура ругалась на «эти ваши нежные прынцессы», а потом сама ночами носила укрытия, чтобы кусты не помёрзли. — Слушай, — сказала Шура, присев у одного куста и потрогав листья. — Я иногда думаю… мы же могли бы тогда, в самом начале, просто сломаться. — Могли бы, — согласилась Наташа. — А вместо этого… — Шура махнула рукой вокруг, — вот. — Потому что ты не умеешь сдаваться, — сказала Наташа. — А ты не умеешь жить плохо, — парировала Шура. — Вот и сложилось. Они прошли дальше, к небольшому домику у края сада — там жили две ученицы, уже почти мастерицы. Одна из них увидела Наташу и сразу подбежала: — Госпожа, мы сделали новую партию, как вы просили. И ещё… у нас просьба. Наташа кивнула. — Говори. — Мы хотим поехать в город. Открыть лавку. Под вашим именем… вернее… под вашим знаком. Чтобы люди знали, что это честно. Шура прыснула. — “Под вашим знаком”. Наташ, ты слышишь? Мы уже почти как святые, только без нимба. Наташа улыбнулась девушке. — Поедете. Но не под моим именем. Под вашим. Я дам вам рецепт, дам вам часть товара и дам вам человека, который будет считать деньги. А дальше — вы сами. Иначе вы навсегда останетесь ученицами. Девушка просияла и побежала обратно. Шура посмотрела Наташе вслед. — Ты всё ещё умеешь отпускать, — сказала она. — Я бы уже привязала всех верёвочками. — Ты и так их привязываешь, — мягко сказала Наташа. — Только не верёвочками. Языком. Шура гордо фыркнула. — Ну так! Инструмент проверенный. Вечером в доме пахло жареным мясом, хлебом и розовой водой — Шура настояла, чтобы на столе