Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

ему нравилось. Смысл. Порядок. Результат. — Завтра Бертран пришлёт людей, — сказал Гийом. — Он хочет показать, что он «внутри». Что он теперь с нами. — Пусть, — спокойно ответила Наташа. — Но своих людей я не отдам под чужие указания. Бертран может быть посредником. Не хозяином. — И он это поймёт? — Если он умный — да. Если нет — поймёт позже. Когда увидит, что его не боятся. Гийом слегка сжал её руку. — Ты умеешь делать так, что люди перестают бояться тех, кого должны бояться. — Я умею делать так, что они понимают выгоду, — ответила Наташа. — А выгода сильнее страха. На следующий день усадьба гудела, как улей. Приехали трое незнакомых мужчин — с телегой, с тюками, с мешком соли и письмом с печатью. Письмо передали Наташе так, будто она была уже не просто хозяйкой, а кем-то вроде официального лица. Наташа приняла письмо спокойно, не делая из этого события. Шура, увидев печать, фыркнула: — Ну всё. Теперь мы «уважаемые». Осталось только научиться не материться при людях. — Ты сможешь? — спросила Наташа. — Нет, — честно сказала Шура. — Но попробую материться культурнее. Письмо было коротким. В нём Бертран выражал «желание сотрудничать» и сообщал, что направляет людей «для помощи с перевозками и связью с ярмарками». И отдельной строкой: «по вашей воле». Наташа улыбнулась. Умный. Понял, что слово должно остаться за ней. — Пусть разгружают во дворе, — сказала она. — И сразу покажите им, где у нас правила. У нас не чужой двор. Один из мужчин — видно было, что не крестьянин, а скорее приказчик — попытался было начать «распоряжаться», но Шура подошла к нему так, что он сам сделал шаг назад. — Слушай, — сказала она ласково, и от этой ласковости у мужика дрогнули плечи, — у нас тут всё просто. Ты работаешь — ты живёшь. Ты умничаешь — ты уезжаешь. Понял? Он сглотнул. — Понял. — Молодец, — сказала Шура. — Вот и будешь молодцом. Наташа, наблюдая это, поймала себя на тёплой благодарности. В другой жизни у неё не было такого плеча рядом. Там она была одна. Здесь — нет. Вечером, когда телегу разобрали, соль спрятали, письмо убрали в ящик, Наташа села за стол и достала свои записи. Она не любила много писать в этом времени — бумага была ценна, чернила тоже, да и лишние записи могли стать чужими глазами. Но цифры она всё равно держала — как якорь. Шура присела рядом, вытянула ноги и устало сказала: — Знаешь, что самое смешное? — Что? — Наташа не подняла головы. — Что мы тут реально лучше живём, чем многие «богатые». Потому что у нас есть смысл. А у них — только привычка. Наташа кивнула. — Привычка убивает. Смысл оживляет. Шура посмотрела на неё и вдруг стала серьёзной. — Ты ведь понимаешь, что скоро придётся решать… не только про ярмарки? Наташа подняла глаза. — Про что? Шура кивнула в сторону спальни, где обычно спал Гийом. — Про жизнь. Про то, что дальше. Про то, как это будет выглядеть для всех. Наташа молчала. Она понимала. Да, придётся. Потому что в этом мире всё имеет форму: если ты женщина — ты должна быть «чья-то». Если ты хозяйка — ты должна иметь «опору». Если у тебя есть мужчина рядом — люди хотят знать, кто кому кем является. Она сказала тихо: — Я не позволю им решать за меня. Шура усмехнулась. — Вот и я о том. Поздно ночью Гийом подошёл к Наташе, когда она уже легла, но ещё не уснула. Он сел рядом, взял её руку, легко провёл пальцем по кольцу — тому самому, что она привезла из своей жизни. Кольцо здесь выглядело странно, но оно было её. Её памятью. — Ты всё ещё держишься за это, — сказал он тихо. — Это не про прошлое, — ответила Наташа. — Это про меня. Он кивнул. — Тогда держи. И меня держи тоже. Она повернулась к нему, посмотрела внимательно. — Ты не требуешь. — Я выбираю, — сказал он. — И хочу, чтобы ты выбирала тоже. Наташа потянулась к нему сама. Поцеловала медленно, спокойно, глубоко — не как вспышку, а как обещание, которое не произносится словами. И в этом поцелуе было всё: что было, что стало, и что ещё станет. А за стенами дома ветер шёл по полям и не находил в них прежней пустоты. Потому что пустоты уже не было. Там была жизнь. Их жизнь.

Глава 19.

Глава 19.

Прошло семнадцать лет.

Наташа узнала это не по календарю и даже не по собственной памяти — по тому, как перестали болеть руки после тяжёлой работы и начали болеть после… безделья. Старость здесь приходила не сразу и не грубо: сначала переставала быть врагом и становилась собеседником. Она больше не кричала: «вот тебе возраст», — она тихо напоминала: «не забывай жить». Усадьба давно перестала быть просто домом. Она стала местом, куда едут. Не к «богатой хозяйке», не к «сильной женщине», не к «странным сестрицам». Едут за порядком. За знаниями. За ремеслом. За розами, которые пахнут не дешёвой сладостью, а терпкостью, как дорогой чай. За мазями и маслами, что спасают руки и лица, за настойками, что ставят на ноги людей после зимы. Едут даже за словами — потому что здесь слова не были пустыми. Наташа стояла у окна в верхней комнате — их комнате, хотя дом и вырос, и перестроился, и обзавёлся ещё двумя крыльями. Из окна видно было двор: чистый, живой. Утренние голоса, скрип телег, запах горячего хлеба из кухни. В мастерской уже стучали — работа начиналась раньше солнца. Внизу, у каменной террасы, девушка с перепачканными в земле руками показывала двум подросткам, как подрезать побеги. Не «покажи, как надо», а «вот почему так». Наташа поймала себя на том, что улыбается, и тут же услышала снизу голос Шуры: — Наташ! Ты там опять стоишь, как статуя? Спускайся! У нас гости такие, что я сейчас либо буду культурной, либо убью кого-нибудь кротко и со вкусом! Наташа вздохнула — с нежностью. Даже через семнадцать лет Шура умудрялась делать угрозу похожей на анекдот. Она спустилась. На лестнице пахло воском и сушёной мятой — Шура любила,