Коллоидный Мир - Антон Чернов

в Топляки, приведу людишек. Песцов моих не жрать! — уточнил я на всякий.

— Как не жрать, господин Стрижич? — офигел один пейзанин, да и второй очи выпучил.

— Никак не жрать! Ни ртом, ни чем вы там ещё жрать удумаете — чтоб не жрали! — понятно объяснил я, двигая в Топляки.

Они денежек стоят, а в Ростоке можно всякого полезного накупить.

На подъезде к деревне увидел я удаляющегося бегуна, ну и ускорил Индрика, Мила перехватив.

— Не гневайтесь, Стригор Стрижич, все обиходил…

— И молодец, — отметил я. — Стрибожские дома денёк без обихода не помрут?

— Не должны, так-то раз в три дня надо, но вы повелели…

— Правильно я повелел, присмотр не лишний. Но сегодня — не нужен. За мной езжай. И Щек, Дум, — обратился я к “телохранителям” — вы зверьё разделывать умеете?

— Умеем, Стригор Стрижич, как не уметь, — закланялись стрекальщики.

— Вот и ладно, — умеренно порадовался я, ведя бегуна за собой.

На месте перетащили поломанных в бегуна, туда же доспех, самострел и стрекало мёртвого. Направил я Мила в Топляки, с наказом вернуться тотчас, как поломанных сгрузит, да и напустил телохранителей на песцов.

В принципе — и сам мог, благо кладенец есть, и Стригор разделывал не раз. Но лень и вообще, а эти и так ездят, нихрена не делают. Ну а с разделкой — какой-то хренью, но всё же заняты.

Подумал я, а нужны ли мне тощие и в рабстве пейзане — и решил что нахер. Они и так не слишком тучные, а статус их, в общем-то, и так не особо от рабского отличен.

Тем временем, Щек и Дум песцов разделали, а я, завернув челюсти в снятые шкуры, стал их в индриковы сумы утрамбовывать. Тут дело вот в чём: полостные карманы, хоть и требовали чистки время от времени, но были, не без помощи эфира, антибактериальны напрочь. И не портилось там ничего и не гнило. Для трофеев с животин — самое то, подозреваю, специально сделанное.

Тут подвалил староста Топляков с народом, заславословил всячески.

— Помолчи, Трисил, — хмыкнул я. — Давай по делу. Коров людишек послал собрать?

— Как есть послал, Сригор Стрижич, — закивал староста.

— Годно. Пастухам поломанным, может, Макось потребна? Знатная ведьма.

— Дык, Стригор Стрижич, и наша Поливна — ведьма не из последних, поставит мужиков на ноги.

— Ну смотри, проверю. Ладно, задержался я…

— Стригор Стрижич, не гневайся! Девы семени… — замолчал староста обозревая дулю у носа.

— Через три седмицы, Трисил, дождутся. Не до дев мне ныне, дел невпроворот. И прибудь с рассветом в поместье. Других старост тоже позову, будем порядок в осеменении этом наводить, — сам себе пробормотал я. — Всё, поехал я. Чтоб на рассвете был!

И ускакал нахрен. Тоже, паразиты такие — девы там, лона алчут. А у меня трофеи и общее улучшение быта подведомственного пейзанства. И моей барственной персоны…

На этом я несколько приуныл — мне, блин, опять пару дней не читать, но что делать… Зато… а почему бы и нет?

В общем, добрался до поместья, наказал сумки индриковы не трогать, разослал симургов старостам.

И служанок своих решил… ну не знаю, порадовать наверное.

— В город хотите съездить? — огорошил я Олу и Любу вопросом.

— Э-э-э… — подвисла Люба, тогда как Ола глазами засияла, закивала радостно. — А зачем, Стригор Стрижич? Надоел… Ой! — последнее девица изрекла в ответ на шлепок по попке с пожмякиванием.

— Глупости не неси, Люба. В город на день по делам. Ола и не выбиралась из поместья никуда, почитай, всю жизнь. А ты и развеешься, да и поможешь рухлядь отобрать, про которую врала завлекательно. И… леший, девки, спать идите, — хмыкнул я, глядя на темноту. — На рассвете выедем.

— А с вами можно, Стригор Стрижич? — спросила Ола.

— И мне? — потупилась Люба.

— Можно, но любиться не будем сегодня — времени нет, — отрезал я.

Правда, когда два горячих тела юркнули под шкуры я чуть не передумал. Но, внутренний голос выдал: “пррревозмогай!” — с несколько иным оттенком, нежели раньше. Ну на самом деле, успею.

Девчонки поворочались, по мне ладошками поелозили, но всё же уснули. А я, совершив подвиг аскезы и воздержания (ну реально, самого начала бесить “ведомость”), удовлетворённо уснул. Правда, в несколько ином смысле, нежели хотело тело, зато в том, в котором желалось мне.

8. Погибельная матримониальщина

На рассвете проснулись вместе: я от извещения Управителя, девчонки от воплей со двора “благому господину Стрижичу”. Это старосты мои припёрлись, указания мои мудрые слушать.

Ну а я, намылив девчонок за пожрать, себе и им, направился ожидаемое раздавать. И Недум, камергер грибной, в сторонке ошивался, уши грел. Но Гден острекаленый над пенсионером бдил, так что я лишь кивнул одобрительно на “блага вам, Стригор Стрижич”.

Ну и славословия старост завернул, а развернул свою речь:

— Значит так, старосты. Зверьё я бить буду, как и вас оборонять — сие и право моё, и долг. А вот с девками, как прежде — не будет…

— Не погуби, Стригор Стрижичь, не лишай семени Стрибожьего, помрём…

— Цыть! — рявкнул я на Мёду и даже не стал поднимать: нравится бабе коленями траву протирать — пусть её. — Естественно, осчастливливать лона я буду, сам понимаю, что надо. Но не как ранее: есть зверь — любодействую, нет зверя — нет. Введём очередь, и по времени всё будет. Через три седмицы наведаюсь в Топляки, осеменю, — мат я опустил, будучи охерительно культурным. — Через семь седмиц — в Стрибожье. И через одиннадцать — в Весёлки. И дом новый специальный заведите, где я с девами любиться буду. Из тех что растут, — уточнил я. — Будет любодейская или, — хмыкнул я, — ёбская изба.

— Не гневайся, Стригор Стрижич, — выдал Олош.

— Посмотрим, может и не буду. Чего хотел-то? — кивнул я свеженазначенному старосте.

— А отчего так, а не как ранее?

— Дурень! — протянула поднимающееся Мёда. — Сам-то хоть одну девку в охотке ублажи, со всем чаяньем! А Стригор Стрижичу подчас и пару десятков приходится, сила Стрибожья в нём, но на всё видно не хватает… Ой… — наткнулась баба на мою ехидную физиономию взглядом, бухнулась в траву, стала её не только коленями, но и любом протирать и заблажила. — Прости меня, Стригор Стрижич, дуру грешну-у-ую-у-у…. Не губи-и-и…

— Верещать прекратила, — хмыкнул я. — Да и права Мёда. Отец мой, Стривед Стрижич, коему бы жить не один век — через то и помер. Сил-то много, но и усилий слишком много, не