Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

чем лопату. С ними — вооружённый слуга и мальчишка-возчик, который держался за поводья, как за спасение. Старший спешился не торопясь, оглядел двор так, будто уже мысленно поставил на нём печать. — Хозяйка? — спросил он, хотя по глазам было видно: он уже решил, кто здесь хозяйка. Наташа сделала шаг вперёд. — Я, — сказала она. — Вы кто? Он чуть улыбнулся. — Я — мэтр Бертран. Управляющий делами сеньора де Лаваля на этих землях. Шура рядом тихо прошептала: — О, «мэтр». Это значит, сейчас будут вежливые угрозы. Бертран сделал вид, что не услышал, хотя услышал прекрасно. — Я приехал не с угрозами, — сказал он ровно. — Я приехал с решением. Наташа не моргнула. — Решение принято без меня? — уточнила она. — Решения такого уровня не требуют согласия, — мягко сказал Бертран. — Они требуют исполнения. Гийом чуть сдвинулся, становясь ближе. Наташа поймала это боковым зрением и внутренне отметила: правильно. — Тогда говорите, что вы хотите, — сказала она. — И сразу — цену. Бертран поднял брови. — Вы прямолинейны. Не по-женски. Шура фыркнула так громко, что молодой с чистыми манжетами нервно дёрнулся. — «Не по-женски» — это у вас в голове, мэтр, — сказала Шура. — У нас тут всё по-человечески. Бертран задержал на ней взгляд, потом снова обратился к Наташе: — Сеньор согласен на фиксированный налог. Деньгами. Как вы и предлагали. Наташа не показала облегчения. Она знала: если согласились быстро — значит, внутри уже приготовили другой крючок. — Отлично, — сказала она. — Сумму? Молодой с манжетами достал свёрнутый пергамент, развернул и начал читать. Цифры прозвучали как удар. Шура присвистнула. — Это не налог. Это попытка разорить. Бертран спокойно пожал плечами. — Это цена спокойствия. Наташа медленно вдохнула, выдохнула. — Это цена вашей жадности, — сказала она. — Спокойствие дешевле. Бертран улыбнулся так, как улыбаются люди, которые считают спор пустой формальностью. — Вы можете отказаться. Тогда сеньор пересмотрит своё… терпение. Наташа кивнула. — А вы можете согласиться на реальную сумму. Тогда сеньор получит деньги каждый год, без конфликтов, без расходов на людей и без риска потерять здесь всё в пожаре. Молодой с манжетами побледнел, но Бертран остался спокоен. — Вы угрожаете? — спросил он мягко. — Я объясняю экономику, — так же мягко ответила Наташа. — Угрожают те, кто не умеет считать. Шура тихо хмыкнула: — Ну всё, ты его сейчас разденешь до трусов, Наташ. Гийом молчал, но Наташа чувствовала: он готов вмешаться в любой момент. И это давало ей свободу быть жёсткой, не превращая жёсткость в истерику. — Мы предлагаем сумму вдвое меньше, — сказала Наташа. — И право платить двумя частями: после сбора и после продажи. Это честно. Бертран прищурился. — Сеньор не любит торг. — Сеньор любит выгоду, — спокойно ответила Наташа. — А выгода — это стабильность. Пауза повисла тяжёлая. Бертран явно не ожидал, что женщина будет говорить с ним не «ой, как страшно», а как равный игрок. — Вы уверены в себе, — сказал он наконец. — Я уверена в своём хозяйстве, — ответила Наташа. — И в людях. А уверенность в себе — это только бонус. Бертран повернулся к Гийому. — А вы кто? Гийом ответил ровно: — Я — тот, кто следит, чтобы разговоры оставались разговорами. Бертран чуть улыбнулся. — Понятно. Он снова посмотрел на Наташу. — Я передам ваши условия. Но имейте в виду: если сеньор решит, что вы слишком… самостоятельны, он может потребовать от вас покорности в другой форме. — В какой? — спросила Наташа. Бертран не ответил сразу. Только сказал: — Вы умная женщина. Догадаетесь. И уехал, оставив после себя пыль и мерзкое ощущение, будто в дом занесли чужие пальцы. Шура, как только ворота закрылись, выдохнула так, будто держала воздух всё время разговора. — Вот теперь началось по-настоящему, — сказала она. Наташа кивнула. — Да. Теперь они будут искать, где мы мягкие. — А мы мягкие? — прищурилась Шура. Наташа посмотрела на свои руки — чистые, рабочие, молодые. Потом подняла глаза. — Мы мягкие только там, где любим, — сказала она. Гийом подошёл ближе. Его голос был тихим, но твёрдым: — Я не позволю им трогать тебя через угрозы. Наташа усмехнулась. — Не надо «не позволю». Это звучит так, будто я вещь. Он кивнул, принимая замечание. — Тогда так: мы не дадим им трогать нас. И в этом «мы» Наташа услышала то, чего ей не хватало всю жизнь: союз без поглощения. Вечером, когда дом притих, она сидела у стола и считала, что можно быстро превратить в деньги, где взять сумму, если они не уступят, кого можно привлечь, кому доверять. В голове выстраивались цепочки — привычно, чётко. Гийом подошёл сзади и положил ладони ей на плечи. Тепло его рук сняло часть напряжения, как снимают тяжёлую накидку. — Ты снова ушла в расчёты, — сказал он. — Потому что это спасает, — ответила она. — А я? — спросил он тихо. Наташа повернулась. Посмотрела в его глаза — спокойные, тёмные. — Ты тоже, — сказала она честно. И поцеловала его первой — коротко, но с таким чувством, будто ставила печать на собственном выборе. За окном шёл ветер, пахло землёй и дымом. И где-то далеко уже двигалась чужая воля, которая считала, что может распоряжаться их жизнью. Но теперь у Наташи было то, что делало её опасной для любого «мэтра Бертрана». У неё был дом. Люди. Система. И мужчина, который не просил её быть слабее ради его гордости. Она подняла голову и снова взялась за расчёты. Потому что любовь — любовью, а свободу всегда приходится оплачивать.

Ночью Наташа проснулась резко, как от толчка. Не от звука — от мысли, которая вдруг встала на место, щёлкнув, как хорошо подогнанная деталь.

Она села на постели, прислушалась. Дом дышал ровно: где-то поскрипывали балки, за стеной негромко сопел кто-то из слуг, ветер лениво шевелил ставни. Гийом спал рядом, но не глубоко — она чувствовала это по его дыханию, по тому, как он почти сразу шевельнулся, когда она поднялась. — Что? — спросил он тихо, не открывая глаз. — Они не будут давить напрямую, — сказала она так же тихо. — Не сейчас. Он повернул голову, посмотрел на неё внимательнее. — Почему? — Потому что